Фото Driu Crilly & Tiago Martel, Стиль Karen Kaiser

Если вам вдруг повезет и выпадет шанс поболтать с Шарлоттой Генсбур, вы заметите, что говорит она очень тихо, а смеется искренне, запрокинув голову. Американский художник Даг Эйткен не только пригласил Шарлотту в свой новый проект Station to Station, но и по просьбе журнала Interview провел с ней целый час тет-а-тет. 

ЭЙТКЕН: Шарлотта, знаешь, я к этому разговору совершенно не готовился. Но, наверное, это даже к лучшему?

ГЕНСБУР: Да, так интереснее.

ЭЙТКЕН: Осторожно, я очень любопытный, захочу знать о тебе все-все.

ГЕНСБУР (смеется): А я — о тебе. Такое впечатление, что ты кроме работы не видишь ничего.

ЭЙТКЕН: Для меня работа — как дерево с торчащими в разные стороны ветками: то одно, то другое. Нескончаемый процесс. Думаю, у тебя то же самое: в воскресенье с детьми на пляже, в будни — на съемках с Ларсом фон Триером (Шарлотта уже снялась у режиссера в «Антихристе», 2009, и «Меланхолии», 2011. —Interview).

ГЕНСБУР: Разница между нами в том, что я не начинаю ничего сама.

ЭЙТКЕН: Ну как же? А твоя музыка, роли?

ГЕНСБУР: О’кей, в музыке все решаю и контролирую я. Могу остановить работу, если не интересно. С актерством иначе: я исполнитель чужой задумки.

ЭЙТКЕН: Как вживаешься в образ?

ГЕНСБУР: Некоторые актеры создают своих героев сами, у меня так не получается. Я могу играть только себя, но в другом измерении: нахожу в себе эмоции, черты характера, о которых раньше не подозревала. Главное — не пытаться все контролировать. Да с Ларсом и не выйдет. Он легко может сказать кому-то в лицо, что тот плохо играет. Но мне это в нем и нравится — он все время толкает людей на безумства. В первый же день приходит на площадку и говорит: «Я не знаю, что снимать. Покажите, на что вы способны». И ты ужасно психуешь, когда входишь в кадр и не знаешь, что делать. Надо быть готовой, что после первой попытки тебя засмеют.

ЭЙТКЕН: Зато у тебя огромное пространство для импровизации.

ГЕНСБУР: О да, просто гигантское. Знаешь, Ларс может быть жестоким с актерами. Впрочем, он всегда честен. И еще он на дух не переносит актерство, когда люди заигрываются. Очень хорошо его понимаю.

ЭЙТКЕН: Но для вашей профессии это нормально. Вот ты разве не играешь роль?

ГЕНСБУР: Да постоянно. Я не шучу. Все время притворяюсь, и меня это страшно раздражает. Вот сейчас прислушиваюсь к нашему разговору и понимаю, что тоже притворяюсь.

топ, saint laurent by HeDi slimane
топ, saint laurent by HeDi slimane

ЭЙТКЕН: А в искусстве вообще не ясно, где кончается выдумка и начинается реальная жизнь. Где эта граница?

ГЕНСБУР: Не знаю. А сам-то ты умеешь быть настоящим? Я — нет. Например, я стараюсь бороться со своей вежливостью, потому что это качество мешает мне быть собой.

ЭЙТКЕН: То есть под твоей овечьей шкуркой скрывается дикая волчица?

ГЕНСБУР: Еще какая.

ЭЙТКЕН: Так освободи ее! Когда ты начала играть?

ГЕНСБУР: В 12 лет. Мама (модель и актриса Джейн Биркин. —Interview) постоянно брала меня с собой на съемки. Тогда она снималась в фильме «Пиратка», где играла девочка постарше меня. Видимо, я смотрела на нее с такой завистью, что мама это заметила. И написала мне записку: «Они ищут девочку твоего возраста. Тебе стоит сходить». Вслух мама ничего не сказала, чтобы на меня не давить, но выразительно смотрела в глаза. Я пошла на пробы.

ЭЙТКЕН: Как чувствовала себя перед камерой? Нервничала? Или ощутила свободу?

ГЕНСБУР: Я очень стеснялась. Представь, что до этого я только и слышала: «Девочка, отойди от объектива!» И лезла под диван, чтобы посмотреть, как играет мама. Так что когда камеру направили на меня, я не знала, куда себя деть от смущения. Помню, как первый раз заплакала по команде режиссера. Я очень собой гордилась. Это было мое первое актерское достижение.

ЭЙТКЕН: Со стороны твое детство выглядит абсолютно нереально: папа Серж Генсбур — великий шансонье всех времен, а мама Джейн Биркин — муза всех режиссеров, музыкантов, дизайнеров. Для нас фантастика, а для тебя — обычное дело. Как ты во всем этом жила?

ГЕНСБУР: Не думай, что круглые сутки я смотрела на то, как мой отец пишет песни. Мы просто жили. Мама с папой любили повеселиться, ходили по барам. (Смеется.) Мы слушали Шопена, Баха, Элвиса Пресли. Общались с артистами, родительскими друзьями. Но это не та жизнь знаменитостей, про которую пишут в журналах. Никаких крайностей, никакой расточительности. Мои родители были бунтарями, они не мечтали поселиться в Версале и купаться в роскоши. Мы жили либо в папином доме в Париже, либо в крохотном коттедже у мамы в Нормандии. Отец боялся летать, поэтому мы брали билеты на ночной поезд. Но дальше Лондона или Венеции не ездили. А однажды полетели с ним на Барбадос, и он жутко надрался. Я вечно боролась с его тягой к выпивке. Хотя могла бы проявить сочувствие.

ЭЙТКЕН: Венеция, Барбадос — разве это обычное детство?

ГЕНСБУР: Наверное, у любой семьи есть свои странности. Мои родители развелись, когда мне было девять, и отец стал жить с Бамбу. Причем моя мачеха была старше меня на 12 лет, так что скорее годилась в сестры. Мама нашла другого мужчину. А в 19 лет я встретила Ивана, моего будущего мужа. Мы вместе уже 22 года. А что такое в юности встретить мужчину и больше с ним не расставаться? Это как прожить еще несколько жизней: когда тебе 20, потом 30 и так далее.

топ, saint laurent by HeDi slimane
рубашка, GiVenCHy by riCCarDo tisCi; шорты, eres; туфли, saint laurent by HeDi slimane

ЭЙТКЕН: И в какой из этих жизней тебе пришло в голову заняться музыкой?

ГЕНСБУР: Родители постоянно таскали со студии бесплатные виниловые сорокапятки с отвратительной французской попсой, поэтому в детстве я наслушалась всякой музыкальной пошлятины. Хотя, конечно, и о Pink Floyd знала, и о Иэне Дьюри, и о The Beatles.

ЭЙТКЕН: Ну не переживай так, у твоей музыки ничего общего с попсой нет. Она очень атмосферная, мечтательная, психоделичная даже. Я давно хотел тебе сказать, что твой голос — это еще один инструмент, он сливается с остальными.

ГЕНСБУР: В этом и смысл. Поэтому мне хотелось поработать с группой Air, добавить свой голос в их поток звуков. Мне кажется, что своего, поставленного голоса у меня нет. Ну и что? Я на этот счет не волнуюсь.

ЭЙТКЕН: И правильно.

ГЕНСБУР: Теперь я тоже так думаю. А вот когда поехала в свой первый тур с американским музыкантом Беком, я только и делала, что боролась со смущением.

ЭЙТКЕН: Как ты пишешь песни?

ГЕНСБУР: Пишу только о личном, о том, что трогает. Раньше думала, что не смогу сочинять на французском.

ЭЙТКЕН: Почему?

ГЕНСБУР: Слишком знаменитым и талантливым был мой отец. Но это все-таки мой родной язык, я на нем думаю и чувствую.

топ, saint laurent by HeDi slimane
пальто и ожерелье, все Céline; сапоги, CHanel; трусы, eres; боди, yasmine eslami

ЭЙТКЕН: А твой отец как сочинял песни?

ГЕНСБУР: Он придумывал мотив, название. Сажал меня, мою сестру Кейт, маму, Бамбу, своего директора и наигрывал новый шедевр. Не то чтобы ему важно было наше мнение, просто хотел увидеть первую реакцию. А текст сочинял в последний момент, в ночь перед записью в студии. Это было ужасным мучением, но по-другому он не умел. У меня осталась его сумка с кассетами, на которых есть материалы для неопубликованного альбома.

ЭЙТКЕН: Ого! Дашь послушать?

ГЕНСБУР: Да я и сама не могу его послушать! Он записан на кассетах для механического пианино. Ищу такое уже 22 года. И, кажется, неспроста до сих пор не нашла. Наверное, ищу плохо.

топ, saint laurent by HeDi slimane
шорты, DolCe & Gabbana; босоножки, praDa

ЭЙТКЕН: Расскажи еще что-нибудь о работе с Триером.

ГЕНСБУР: Помнишь ту скандальную пресс-конференцию в Каннах, где Ларс наговорил кучу вещей про Гитлера? Так вот перед этим мы давали интервью, и на вопрос о следующем фильме он ответил: «Буду снимать порно вот с этими двумя» — и показал пальцем на меня с Кирстен Данст. Ну, мы посмеялись, думали: шутит.

ЭЙТКЕН: И что, это правда порнофильм?

ГЕНСБУР: Это история жизни женщины от двух до 50 лет, рассказанная сквозь призму ее сексуальных опытов.

ЭЙТКЕН: У вас с Ларсом прямо команда мечты.

ГЕНСБУР: Надеюсь. Хотя сейчас как-то грустно стало: вдруг это наш последний фильм? Вдруг Ларс меня больше не пригласит?

ЭЙТКЕН: Эй, не печалься. У нас с тобой еще Station to Station впереди. Это будет такой кочевнический проект: поезд едет через всю Америку из Сан-Франциско в Нью-Йорк, а на остановках мы устраиваем хеппенинги. Наша с тобой остановка — в Бруклине, с марширующими шаманами, с разноцветными дымовыми шашками.

ГЕНСБУР: В проекте кроме меня еще много музыкантов. Какие песни они будут петь?

ЭЙТКЕН: Все, что захотят. Возможно, ты решишь спеть с группой No Age или The Stooges. Смысл проекта в том, чтобы научиться отпускать, освобождаться.

ГЕНСБУР: Это самое сложное и в музыке, и в кино. Но в этом суть творчества.

топ, saint laurent by HeDi slimane
Юбка, Hermès; бюстгальтер, Carine Gilson

ЭЙТКЕН: Точно. Ведь когда ты делаешь одно и то же, пусть даже блестяще и с удовольствием, то становишься предсказуемым.

ГЕНСБУР: Поэтому я всегда заставляю себя выходить из зоны комфорта. Время от времени делать что-то мне не свойственное, новое.

ЭЙТКЕН: Ты молодец. Не просто сидишь сложа руки в ожидании режиссера или композитора, который напишет для тебя хит.

ГЕНСБУР: Даг, как ты думаешь, искусство должно провоцировать?

ЭЙТКЕН: Нет. Я даже не уверен, что мы правильно понимаем слово «провокация». Люди думают, это обязательно что-то громкое, связанное с сексом или насилием. А на деле провокацией можно назвать, к примеру, скульптуру-куб Дональда Джадда. Сидишь, смотришь на него и думаешь: что же в нем такого? Обрамленная пустота.

ГЕНСБУР: И это провокация?

ЭЙТКЕН: Да. Или вот, извини, я снова о твоем детстве: представляю все эти картинки — отели, машины, отец твой. И на эту картинку отлично ложится саундтрек Генсбура. Люди же думают, что все твое детство было наполнено провокациями, весь ваш образ жизни.

топ, saint laurent by HeDi slimane
платье, louis Vuitton; бюстгальтер, eres

ГЕНСБУР: Они думают, раз я дочь музыканта и актрисы, значит, пускалась во все тяжкие. Но я никогда не пила и наркотиками не баловалась — в детстве на все это насмотрелась. Я скорее наблюдала за жизнью взрослых.

ЭЙТКЕН: И что ты там увидела?

ГЕНСБУР (смеется): Стала бояться всего ненатурального. Помню, мама однажды сказала: «Господи, зачем я так малевала себе лицо в 1960-х?» После этого я ходила только в футболке и джинсах.

ЭЙТКЕН: И что, никакой помады?

ГЕНСБУР: Мне не идет. Но мои дочери интересуются девчачьими штучками, любят розовый цвет.

ЭЙТКЕН: И еще как ни встречу тебя — ты все время в ковбойских ботинках.

ГЕНСБУР: Да, я не модница, не в кого. У папы в гардеробе было всего две-три пары ботинок Repetto, мама наряжалась только на выход. Вот сестры, а мы все от разных отцов (певица Лу Дуайон и фотограф Кейт Барри. —Interview), совсем на меня не похожи. Всегда ходили на вечеринки, искали себя. Я так не умею, ищу себя только через кино.

ЭЙТКЕН: Это очень круто. Гораздо круче, чем полный шкаф модной одежды.

топ, saint laurent by HeDi slimane
Платье, proenza SCHouler