У меня первый вопрос, естественно, такой: что вам плохого сделали видеоблогеры? 

Тут возникло некоторое недопонимание. Люди узнали, что фильм о видеоблогерах и подумали, что там реальные видеоблогеры. Почему-то. Даже начали советовать, каких блогеров надо было пригласить, будто речь идет о передаче на Первом канале. Это удивительный парадокс — как будто видеоблогеров не могут сыграть актеры. Вот в фильме «Нечто» монстр убивал полярников. Но никто же не удивлялся, что в фильме нет настоящих полярников. А эта история с видеоблогерами отвлекает от чистой слэшерской идеи. И я понимаю, что киноманство очень изменилось со времен моей молодости, потому что люди обсуждают не то, о чем фильм на самом деле. Прямо хочется сказать эту фразу: «Вот в наше время!..». (Смеется.)

 То, что в вашем фильме сладострастно убивают именно видеоблогеров, придает истории новый смысл. Как будто вам, профессиональному режиссеру, приятно показывать убийство любителей.

Нет, уверяю вас, это просто профессия, как любая другая. С тем же успехом можно было бы набрать футболистов. Или вот, обычно в американских фильмах такие жертвы — студенты. Но это еще одна из множества возможностей видеть показанное на экране, которыми так щедро одаривает нас кино. Иногда читаешь отзывы зрителей и думаешь: «Ребята, вы вообще в одном зале сидели?», настолько они взаимоисключающие. Я снял «Дизлайк» в духе фильмов категории «Б» 1980-х, которые больше, чем любые другие, отвечали главному требованию зрителя. А зритель — как бы он ни прикрывался манерами, знаниями и воспитанием — обожает, когда ему «прикольно». В разных смыслах. Когда людям «прикольно», они чувствуют себя не хорошими или плохими, а живыми. Как правило, это бывает от «плохих» фильмов и от общения с «плохими» женщинами. Это ведь применимо и к отношениям. Если вы начали выяснять отношения, то все уже, пора друг другу делать сборники песен про расставания. Потому что пока людям вместе «прикольно», все идет само.

 Почему в фильмах ужасов всегда убивают молодых красивых и часто богатых людей? Потому что убийство некрасивой бедной старушки вызывает не восторг, а жалость?

Да, это не круто. Хотя с точки зрения здравого смысла старушку должно быть менее жалко — жалко должно быть как раз молодых. Это же чистейший абсурд. Но у человека есть странная система моральных ценностей, с которой кино играет. Мы, кстати, вместо того чтобы равняться на Голливуд, что смешно само по себе, могли бы противопоставить свою систему моральных ценностей. Есть такая книга «Синема Нирвана», написанная буддистом-киноманом. И мне очень понравилось, как он написал, что он смотрел «День независимости», и несмотря на то, что он буддист и медитирует, испытывал дикую радость при виде разрушающегося Нью-Йорка. Наверное, мы изначально подсознательно стремимся к пустоте и небытию, хотим иногда избавиться от тягот жизни, от бесконечных звонков с работы, от вопросов «Почему не прислал статью вовремя?», или «А ты уверен, что твой фильм соберет?», или «Ты меня любишь?», которые на самом деле неразрешимы. Может быть, людям нравится смотреть, как убивают красивых людей, потому что они в этот момент думают: «Они тоже смертны, они тоже умирают». Во всяком случае для меня, режиссера, снимать такие фильмы — прекрасная терапия.

 Вы вернулись к жанру, который вас прославил. В 2007-м сняли «Мертвых дочерей», теперь — «Дизлайк». Но вы очень изменились за девять лет, куда-то исчезла борода, совсем другой человек. Вы, вообще, цепляетесь за прошлое?

После провала «Мертвых дочерей» я увлекся буддийскими практиками — у меня был повод заинтересоваться природой страдания. И вот я страдал и думал: почему вот никто в моей жизни, окружении, не рассказал мне, почему мы страдаем по довольно странным причинам? Например, ты слышишь свое имя в негативном контексте, и тебе становится больно. Меня заинтересовало: это обязательно должно происходить или нет? А насчет прошлого: мозгу приятнее находиться там, где он может максимально контролировать ситуацию. Прошлое — как сериал, который можно пересматривать. Мозг действует в двух режимах. С одной стороны, он понимает, что надо смотреть вперед и развиваться, а с другой — тяготеет к тому, чтобы лениться и затягивать процесс развития. Реальность с более веселой игровой виртуальностью сталкиваются в поединке, и оказывается, что совсем не обязательно страдать — можно и в прошлом побыть, можно сходить на вечеринку, можно не строить карьеру, не использовать ум, потому что жизнь все равно сама по себе проходит. И это замечательно. Я, например, после фильма «Я буду рядом» (2012) о больной раком женщине, которая ищет новых родителей своему ребенку, не думал, что мне захочется снова снять слэшер, считающийся инфантильным и эскапистским. Но потом крайности для меня исчезли, по завету Будды я оказался на срединном пути и понял, что мне доступно теперь и то, и это, и глупо занимать какую-то позицию. Русский же режиссер, да и художник вообще, обычно как доставщик пиццы, который все ходит с коробкой, не находит клиента и сам пиццу и съедает. И вот после ромкома с Данилой Козловским, который, как мне кажется, посмотрело очень много людей, я решил расслабиться и снять «Дизлайк» — с ним я вернулся к ощущению ребенка. Для меня же в детстве Фредди Крюгер в видеосалоне не был монстром. Монстром для меня была советская реальность. Она не то чтобы даже страшная была в то время, просто очень скучная. Поэтому мир фантазий и воображения мне открыли эти дурацкие простые фильмы, а не Кубрик с Тарковским. 

 Тут на днях умер режиссер Кертис Хэнсон, который снял в 1987-м триллер «Окно спальни», я его тогда посмотрел и до сих пор помню голую Изабель Юппер, смотрящую из окна на маньяка, а потом он ее убивает в опере. И я часто себя спрашиваю, почему меня так завораживает насилие? Потому что оно в данном случае связано с сексом?

Да, потому что животное внутри нас каждый день репрессируется и не находит выхода. У меня то же самое на сцене с Сигурни Уивер в трусах в «Чужом», когда ждешь, что сейчас тварь на нее нападет, — не идет из головы этот кадр! Для меня как раз поэтому слэшер — не низкий жанр, а высокий. Он как проститутка, которая дает тебе чистое, не обремененное никакими интеллектуальными наслоениями счастье. Никто про эту проститутку не вспоминает, хотя она, возможно, подарила куче мужчин лучшее время в их жизни, гораздо лучшее, чем их жены или официальные девушки. Нам же всю жизнь с детства говорят, какими мы должны быть. А я сейчас смотрю на своего сына, который вступает в подростковый возраст… А что подростки хотят видеть на экране? Убийства и трусы, а желательно еще и грудь. При этом мой сын — ангел, но он очень любит смотреть, как кого-то режут в кино. А ему говорят, что он должен смотреть Кубрика и Тарковского, которых, безусловно, тоже надо смотреть. И вот человек после такого количества ограничений живет себе и понимает, что он недоволен своей жизнью. Начинает ездить на духовные практики, а там ему говорят, что все, что ему внушали до этого — полная ерунда. И мне стало казаться, что гуру и наши учителя из детства в сговоре: гуру делятся с учителями, чтобы нас воспитывали и учили неправильно. Сначала идет процесс задавливания личности, а потом ее освобождения. А хороший жанровый фильм — это выпрыгивание в чистое бытие, где твои переживания происходят здесь и сейчас.   

 Вообще, с возрастом хочется простоты, в том числе легких фильмов, которые приятно смотреть. Многозначительности и глубокого смысла ищешь в молодости.

Да, у меня с «Дизлайком» все было легко. Я очень быстро его снял. И потом у него был такой скромный бюджет, что я свободен от страданий: «Соберет кассу, не соберет?». А потом, после «Я буду рядом» я узнал, что очень много хороших людей любит плохие фильмы, и в этом нет ничего страшного. Я имею в виду не те плохие фильмы, которые и мы любим, а слабо энергетически заряженные и такие, которым было мало отдано внимания и времени. И при этом их смотрит какая-нибудь добрая, полная жизни энергичная женщина, чью витальность не передаст ни одно кино. И ты рад, что для нее снимают, потому что, возможно, у нее нет свободного времени и сил докапываться до хорошего кино. Это точно так же, как я не различаю хорошее и плохое вино. В каких-то сферах мы с вами такие же лохи.