Действие фильма происходит в 1985 году. Вам тогда было десять лет. Каким вы помните Советский Союз? 

Я как раз недавно вспоминал, что в 1985-м меня принимали в пионеры. Я жил в Сочи. Это для меня был большой день, волнительный. В детстве же все по-другому воспринимается. На мне был красный галстук, я гордо шел пешком домой, и мне казалось, что все смотрят на меня в этом галстуке. А про время вообще… Мне кажется, те, кому 40 и больше — а мне 41 — хорошо помнят то время. Вот те, которым 30 — это уже другое поколение, они уже чуть другие.

 У вас в фильме очень точные приметы именно той эпохи: календарь с Аллой Пугачевой на стене, кубик Рубика, играет «Учкудук — три колодца», матросы поют раннюю песню Виктора Цоя. Вы делали специальный ресерч, чтобы все детали соответствовали именно середине 80-х?

Конечно. Нашему художнику-постановщику Денису Бауэру, кажется, 44 года, поэтому он даже лучше меня все помнит. Все эти вещи — потому что они из детства — вызывали у нас понятную ностальгию. Конфеты, мармелад, баночки из-под лимонных долек… Когда мы искали реквизит, получили массу удовольствия. Не сравнить с сегодняшним днем: тогда все было штучным, стильным. Мы ездили за этими вещами на барахолки: в Москве — в Новоподрезково, и в Питере — на Удельную.

 Это самый высокобюджетный ваш фильм.

Да, изначально бюджет составлял 10 миллионов долларов. Потом случился кризис, и теперь это, если считать в долларах, меньше, где-то 420 млн рублей.

 Что было для вас самым сложным в работе с таким бюджетом?

Большой бюджет — большая ответственность. Перед продюсерами, перед зрителями, перед всеми. То есть когда ты снимаешь маленькое кино, у тебя тоже есть ответственность, но она в основном перед собой. А тут очень много менеджерских функций, причем нужно стараться не внедряться в них настолько, чтобы не забывать про самое главное. Я вникал во все технологические моменты и принимал решения, но не погружался целиком, потому что понимал: главное для меня — живые люди и история. Когда тебя окружают суперспециалисты, каждый в своей области — по компьютерной графике, по спецэффектам, на площадке — ты чувствуешь поддержку. То есть они мне говорили: «Актеры должны смотреть левее, потому что айсберг будет там», а я прислушивался и занимался своим делом.

Как говорится, в советское время не было плохих людей. Были хорошие люди и были запутавшиеся.

 В России ведь вообще нигде особо не учат снимать именно экшен? У нас традиционно много артхауса и драм. С каким образованием или бэкграундом должен приходить режиссер на съемки фильма-катастрофы?

Я учился в мастерской Владимира Хотиненко, и так как считается, что у него больше, чем у других, обучение построено на практике, то там есть чему научиться. Но такого мало. И если говорить системно, то надо делать какие-то шаги в эту сторону — и во ВГИКе, и в других вузах, где учат режиссуре. Пока этого мало. Многие студенты, оканчивающие институт, не знакомы со съемочным процессом — как будто изучают что-то одно, а потом происходит что-то другое.

 Вы сами любите фильмы-катастрофы?

«Титаник», может быть. Для меня фильм-катастрофа — «Солярис» Тарковского. (Смеется.) Хотя это не фильм-катастрофа.

 Экипаж ледокола в 1985-м постоянно смотрит один и тот же фильм — «Бриллиантовую руку» 1968-го. А герой Александра Паля слушает «Кино». Что это говорит о героях?

Хотелось показать разные проявления той жизни. «Бриллиантовая рука» — это официальное, хоть и неформальное искусство, а Виктор Цой на тот момент принадлежал к стопроцентно неформальному искусству. Он тогда даже еще не был особо популярен. 

 Вы хотели показать экипаж «Ледокола» как метафору советского общества? Там даже есть диссидентствующий элемент, слушающий Севу Новгородцева по BBC.

Неизбежно, когда ты снимаешь про 1985 год, ты делаешь фильм о стране перед началом больших перемен. Не хотелось снимать кино об этом, но от этого тоже никуда не денешься, пусть и на заднем фоне. Поэтому получилась катастрофа со вторым дном.

 В фильме почти нет отрицательных героев. Даже старпом, который в самом начале подставляет капитана, к финалу перевоспитывается.

Ну, как говорится, в советское время не было плохих людей. Были хорошие люди и были запутавшиеся. У меня тоже вышло по-советски, получается.

 У вас там есть конфликт более молодого и отстраненного от должности капитана Андрея Петрова (Петр Федоров) с новым капитаном Севченко (Сергей Пускепалис)…

Это конфликт порывистости с опытом. Иногда побеждает первое, иногда второе. Я, если честно, за второе.

 Почему в фильме изменено название корабля с «Сомова» на «Громова», а также имена героев? Это же реально произошедшая история.

Многие участники событий живы, и слава богу, поэтому не хотелось, чтобы они думали, будто мы пытаемся переврать этот случай и их роль в нем. У нас кино именно вдохновлено теми событиями, а не является документальным пересказом.

 То есть в реальности не было столкновения Петрова с морским леопардом?

Нет. Если честно, в это время года морские леопарды уходят чуть дальше; в море Росса, где дрейфует ледокол, их не встретишь. Тюлени и пингвины уходят к другой части Антарктиды, где теплее. Никого не остается, одна лишь белая мгла.

 С другой стороны, зрители не обязаны знать, как мигрируют морские леопарды.

В общем, да, какой-то залетный морской леопард мог и оказаться в этих местах.

 В фильме есть хороший момент, когда вся команда начинает запевать песню Цоя «Время есть, а денег нет, и в гости некуда пойти». Почему вы выбрали именно ее? 

Это было интуитивно. До этого пробовали другие, но они не подходили по разным причинам. А эта песня хоть и грустная, но не депрессивная. Все-таки мы делали зрительское кино, не хотелось, чтобы люди уходили из зала.

 Сейчас, по-моему, наоборот, у людей времени нет, а деньги есть…

Мне кажется, что лучше, когда есть время, а денег нет, чем наоборот, как сейчас.

 То есть баланса, когда хватает и того, и другого, быть не может?

Ну вот ищем, ищем. Каждый ищет такой баланс для себя.