Мы с мамой и нашей собакой Друпи поселились в чудесной новой квартире и сразу почувствовали себя настоящими калифорнийцами. За одним исключением — жизнь здесь была неспешной, никто никуда не торопился, мы в Нью-Йорке к этому не привыкли. Я сходила заверить мой контракт вместе с Говардом (Хоуксом, режиссером, с которым Бэколл подписала контракт. — Interview), потому что я еще была несовершеннолетней. У нотариуса были фотографы, которых вызвал Говард, и на следующий день в калифорнийских газетах появились мои первые промофотографии с новостями о том, что моя карьера официально запустилась. Все это как будто происходило не со мной. Я будто оказалась в сказке, где мне нужно было играть роль, придуманную для меня едва знакомыми, всемогущими людьми. Я тогда, как мне кажется, ни разу не села и не задумалась над тем, что вот это и есть теперь моя жизнь. Мне казалось, что все равно сказка скоро закончится и я вернусь в Нью-Йорк, который и был для меня реальностью.

Лорен Бэколл дома с мамой, 1944.
Лорен Бэколл дома с мамой, 1944.

Говард посоветовал мне ездить каждый день на холмы, где мне никто бы не мешал, и громко читать вслух. Он говорил, что хотя у меня и так от природы низкий голос, любая женщина, когда нервничает или злится, повышает голос, а нет ничего неприятнее, чем звук женского голоса в истерике. Хоуксу нужно было, чтобы мой голос никогда не повышался даже в сценах, где мои героини расстраиваются и кричат. Я нашла тихое место на Малхолланд Драйв, где часами громко читала «Рясу» (роман Ллойда Дугласа о распятии Христа, популярный в 1940-х. — Interview) насколько возможно низким голосом. Если бы кто-то проходил мимо и услышал, как я бубню, решил бы, что меня надо сдать в психушку. Какой человек станет сидеть в машине на обочине и читать себе вслух? Только я.

Лорен Бэколл дома с мамой, 1944.

Так проходили целые месяцы. Я приставала чуть ли не каждый день к Чарли (Фельдману, агенту, который вел переговоры с Бэколл от имени Говарда Хоукса. — Interview): «Что у Говарда на уме? Когда я начну работать?» Чарли меня успокаивал: «Когда он будет готов». Однажды Говард отвез меня на студию Warner Bros., где я начала заниматься с преподавателем пения Дадли Чемберсом — на случай, если мне придется петь в фильме. Там я услышала много легенд: о том, как Говард дал шанс Рите Хейворт в «Только у ангелов есть крылья», но она его не слушалась, все делала по-своему, и он перестал ей помогать после этого фильма, хотя она и была очень хороша на экране.

Лорен Бэколл дома с мамой, 1944.

На студии я в очередной раз убедилась, в какие хорошие руки попала. Фильмография Говарда — «Лицо со шрамом», «Его девушка Пятница», «Сержант Йорк», «Огненный шар» — была красноречивее любых рекомендаций и наград. Я также поняла, что он любил не столько работать с известными актрисами, сколько открывать «своих» звезд — брать никого из ниоткуда, делать из нее девушку собственной мечты и лепить идеал — свое создание. Я все это прекрасно осознавала, но очень было тяжело ждать.

Наконец Говард начал посвящать меня в ближайшие планы. Сказал, что у него в мыслях фильм или с Кэри Грантом, или с Хамфри Богартом. Конечно, мне больше нравилась идея работать с Грантом — он был красивым и смешным, всеобщим любимцем. Говард считал, что героини в его фильмах должны быть наравне с мужчинами — никакой беспомощности, зависимости или игры в «женственность». Например, «Его девушка Пятница» был ремейком картины «Первая полоса», только он поменял одного из героев на женщину, сыгранную Розалинд Расселл. И получился прекрасный фильм.

Лорен Бэколл дома с мамой, 1944.

Пока же я ждала, читала вслух и ходила на вечеринки, где встречала всех кумиров своего детства. На одной из них со мной начал флиртовать актер Роберт Монтгомери, которого я обожала. Мне пора было уходить, он проводил меня до машины и попросил номер телефона. Я ему его дала. Он сказал: «Слишком легко» — и ушел. Ему даже в голову не пришло, что я была невинной девственницей, которая дала ему телефон как кумиру детства, а не возможному любовнику. Потом я сообразила, что попала в компанию, где были одни сплошь известные мужчины, привыкшие к тому, что женщины на них буквально вешаются. Это было мое первое знакомство с правилами игры в этом мире. Я была неопытна, но в том, что касается любви, знала одно: она должна быть настоящей, поэтому я всегда чувствовала себя в Голливуде не в своей тарелке.  

Лорен Бэколл дома с мамой, 1944.

В декабре 1943 года Говард сказал, что мне нужно поехать с ним на Warner Bros. Он как раз разрабатывал одну идею, которая давно пришла ему в голову. Он рассказал мне о своей дружбе с Эрнестом Хемингуэем, с которым любил охотиться и рыбачить. Когда-то он купил права на книгу своего друга «Иметь и не иметь», по которой планировать снять фильм. Я никогда об этой книге не слышала. Говард сказал, что хочет пригласить на главную мужскую роль Хамфри Богарта, поэтому и позвал меня на студию — Богарт как раз снимался там в фильме «Дорога на Марсель», но при этом даже не заикнулся о том, есть ли роль в его новой картине для меня. Говард отвел меня на большую съемочную площадку, которую как раз готовили к очередной сцене. На скамейке сидела знаменитая французская актриса Мишель Морган, партнерша Богарта. Говард попросил подождать его там, очень быстро вернулся вместе с Богартом и стал нас знакомить. Небеса не разверзлись, молния не ударила, это было просто вежливое: «Очень приятно, как дела?» Я только заметила про себя, что в жизни он гораздо ниже ростом, чем я думала. Ничего важного мы друг другу не успели сказать, но он мне показался очень дружелюбным.

Лорен Бэколл дома с мамой, 1944.

Сразу после Рождества Говард вызвал меня на студию и вручил единственный подарок, о котором я мечтала больше всего в жизни. Это была сцена из «Иметь и не иметь». Он получил согласие Богарта и планировал начать съемки уже в феврале 1944-го. Мне нужно было прочитать одну сцену – это был ставший позже знаменитым эпизод, где я учу Хамфри свистеть — с актером Джоном Риджли, у которого был контракт с Warner Bros. и которого Говард очень ценил. Я была на седьмом небе, но эта новость совсем не означала, что я действительно буду играть вместе с Богартом, который тогда выступал перед войсками в Касабланке — сначала он должен был посмотреть мои пробы, потом меня еще должен был утвердить хозяин студии Джек Уорнер. Я была очень благодарна Джону Риджли, который согласился участвовать в пробах дебютантки — он уже был довольно известным. Так я впервые столкнулась с актерской взаимовыручкой — когда мы помогаем друг другу просто из солидарности, без всякой выгоды.

Лорен Бэколл дома с мамой, 1944.

Репетируя сцену, я только по неопытности не осознавала, как мне повезло — мне, 19-летней девочке, ни разу не игравшей в кино, доверили большой серьезный диалог между двумя взрослыми, с большим прошлым людьми. К тому же, хотя мою героиню звали Мэри, герой Богарта, Гарри, называл ее Слим — а это было имя жены Говарда Хоукса, то есть, я играла не только жену режиссера, но и женщину, которая меня открыла, показав ему журнал Harper’s Bazaar с моей фотографией. Это было больше, чем все, о чем я когда-либо мечтала, и я была уверена, что с помощью Говарда у меня получится — я доверяла ему безоговорочно.

Лорен Бэколл дома с мамой, 1944.

Мы репетировали даже по воскресеньям, в канун Нового года и 1 января. По сцене мне нужно было целоваться с Джоном Риджли, сидя у него на коленях, на глазах у моего ментора. Само по себе это интимное занятие было бы испытанием и для опытной актрисы, я же была в постоянной панике, потому что боялась, что разочарую Говарда, и он решит, что подписал контракт с бездарностью.

Говард отвел меня в костюмерную, выбрал черную узкую юбку и пиджак, надел мне на голову берет и сказал, что в сцене именно я должна быть агрессором и сделать первый шаг, но при этом сыграть это легко. С вызовом, но и с юмором. Я внимала каждому его слову, соображая, как отсутствие сексуального опыта сделает меня убедительной в сцене соблазнения мужчины гораздо старше меня.

В день проб я встала в шесть, сама накрасилась и к девяти была на студии. Говард осмотрел мой макияж и подозвал оператора, с которым стал обсуждать, как лучше меня снимать. Интересно, какого Франкенштейна он хотел из меня сделать? Съемки прошли вроде хорошо, Говард явно остался доволен — в его случае это была легкая улыбка или одобрительное похлопывание по  плечу, никаких восторгов и комплиментов. После окончания проб все, что мне оставалось, это ждать одобрения студии и Богарта. Снова мучительное ожидание.   

Лорен Бэколл дома с мамой, 1944.

Через несколько дней Говард снова вызвал меня на студию, на этот раз в просмотровую. Я ни тогда, ни позже не была объективным критиком своей работы, но каждый мелкий недостаток (а я их увидела тысячу) казался еще больше на громадном экране. Каждый мой жест, даже сама манера говорить повергла меня в такой ужас, что захотелось спрятаться и чтобы свет в зале никогда не включался. Но когда эта пытка закончилась, Говард повернулся ко мне с улыбкой: «Можно тебя поздравить, Джеку Уорнеру понравились пробы». Роль была моей. Позже я узнала, что Говарду и Чарли пришлось продать половину моего контракта Warner Bros., иначе на студии бы никогда не одобрили актрису со стороны. Но все это были мелочи по сравнению с тем, что я буду почти равной партнершей Хамфри Богарта — обычно звезды его уровня не соглашались играть с дебютантками. Говарда уже заботил другой вопрос. Ему нужно было придумать мне новое имя: «Как звали твою бабушку? Софи? Нет, не годится. Я что-нибудь придумаю». За следующим обедом он сказал, что придумал имя Лорен: «Скажешь в интервью, что так звали прабабушку». Вообще советовал мне поменьше говорить во время интервью — чтобы выглядеть загадочной. Это было самое сложное из его заданий: если я что-то и любила, так это поболтать. Так что впереди снова ждала серьезная работа над собой.

Лорен Бэколл дома с мамой, 1944.

Наступил первый настоящий съемочный день, и я с утра уже была готовой пациенткой для психушки. Снимали всего одну сцену — мою первую в фильме, где я вхожу в комнату, где сидит Богарт, спрашиваю, есть ли спички, он мне их бросает, я прикуриваю, выразительно на него смотрю, благодарю, бросаю спички ему обратно и выхожу. Мы репетировали эту сцену много раз, но тут в самый ответственный момент я начала трястись. Рука тряслась, голова тряслась, сигарета, естественно, тоже. Чем больше я пыталась унять дрожь, тем становилось страшнее, и я начинала дрожать еще больше. Мысль о том, что обо мне подумают Говард, Богарт и вся съемочная группа, не помогала тем более.

Лорен Бэколл дома с мамой, 1944.

И тогда я и узнала, какой потрясающий человек достался мне в партнеры. Богарт старался шутками унять мою дрожь, и у него почти получилось — он прекрасно понимал, что я новенькая и напугана до смерти. Говард тоже все понял и разбил мою сцену на две части так, что я произносила свою реплику и потом бросала спички Богарту в два захода, это уже было легче. К концу третьего или четвертого дубля я наконец сообразила, как скрыть дрожь: наклонить голову как можно ближе подбородком к груди и смотреть исподлобья прямо в глаза Богарту. Как ни странно, это сработало, и именно после этого приема я получила свое прозвище The Look, с которым и попала в кино.

Лорен Бэколл дома с мамой, 1944.