Сидя в респектабельном, образцовом кабинете доктора Чинь на облюбованной врачами шикарной улице Жакоб в 6-м округе, Наоми наблюдала искажение реальности: мягкие черты вьет- намки неуловимо менялись, делались резче, а причуд- ливый акцент самой Наоми куда-то подевался, и она вдруг заговорила по-английски, как ее давняя подруга из Токио Юки Ошима, то есть как японская школьница. Наоми очень рассчитывала сделать Юки своей главной помощницей в токийской авантюре с Аростеги и теперь не могла отделаться от ощущения, что бес- престанно менявшая облик доктор Чинь — это вроде как та же Юки в Париже. Но помогать ей доктор Чинь не собиралась.

— Пожалуйста, уберите фотоаппарат, — сказала она, увидев “Никон” у Наоми на коленях. — Каждый раз, когда позволяю себя снимать или записывать, потом приходится сожалеть. Я встретилась с вами только для того, чтобы предотвратить последствия, которые могут иметь слова этой слабоумной уборщицы о Селестине Аростеги. Вероятно, об этом я пожалею тоже.

Наоми нежно погладила фотоаппарат, будто желая показать: это существо от природы безобидное.

— Мне просто нужны доказательства, что я действительно беседовала с вами. А то большинство авторов надергают сведений из интернета, слепят в интервью, а потом выдают за материалы конфиденциальной беседы.

Наоми вообразила, как возникший за ее плечом Натан, услышав эти слова, посмеивается и качает го- ловой. Ровесники, они, однако, принадлежали к разным поколениям — Наоми была современнее. А Натан, видимо, усвоил свои представления о журналистской этике из старых фильмов про газетных корреспон- дентов. Рыться в интернете, собирать информацию — это совершенно законные методы работы журнали- ста, считала Наоми, и никакие этические соображения не заслоняли от нее бескрайних возможностей, пре- доставляемых общедоступными ресурсами. Не фотографироваться ежедневно, пусть даже просто делать селфи, не сохранять себя в аудио и видеоформате, не кружиться в сетевом вихре значило искушать небытие. Конечно, говоря доктору Чинь о доказательствах, Наоми лукавила, но тем больше чувствовала себя профессионалкой. Так поступают в эпоху интернета, в эпоху освобождения.

Доктор Чинь оказалась мягкой только с виду.


— Сейчас и фотографии, и записи легко подделать, что бы вы там ни говорили. Поэтому уберите фотоаппарат и диктофон — я имею в виду эту маленькую штучку у вас на шее, которую рекламируют в модных журналах, — или уходите сейчас же.

Лицо и голос доктора Чинь оставались абсолютно невозмутимыми, а вот щеки Наоми загорелись — она вдруг совсем растерялась и ощутила это кожей прежде, чем пришло понимание, прежде, чем похолоде- ло внутри.

— Чтож,можно и без записи,если вам так спокойнее. Наоми, усердно изображая безразличие, отстегнула с ремешка черный, глянцевый, как маленькое пианино, мини-диктофон “Олимпус”, предназначенный для того, чтобы записывать тайком, и убрала в сумку вместе с фотоаппаратом. Ее почти маниакальная само- уверенность так легко сменялась отчаянным, сокруши- тельным ощущением беспомощности — Наоми терпеть не могла эту свою внутреннюю неустойчивость. Таблеток каких-нибудь попить, что ли? Вряд ли поможет. Наоми вздумалось спросить, нет ли у доктора Чинь пациентов с биполярным расстройством — самоубийственное желание, однако вряд ли стоило рассчитывать на отзывчивость собеседницы, не такой она родилась на свет.

— Вся эта история мне совсем не нравится,и вытоже. Что ж, давайте поговорим о нашей русской, уборщице мадам Третьяковой.


— Да-да. Эта женщина, уборщица... кажется, уверена, что у Селестины Аростеги был рак мозга. — Наконец закончив возиться с сумкой, Наоми подняла глаза и приготовилась совершить изящный ответный выпад. — Доктор Чинь — надеюсь, я правильно произношу, — доктор Чинь, вы ведь не специалист по раковым заболеваниям, не онколог, верно?

Доктор Чинь глубоко вздохнула.


— Что это за значок у вас? Что он обозначает?

Наоми совсем растерялась. Какой значок? Ах да.

— Этот?
 Она отстегнула золотую брошку с логотипом “Крийона”, которую подарил ей знакомый из отеля, и бросила на кожаный бювар, лежавший на столе.

— Эмблема отеля“Крийон”. Я там остановилась. Держится на магните, видите? Очень милые ребята в этом отеле. Вовсе не снобы.

Доктор Чинь взяла значок в руки и непонятно почему стала пристально разглядывать. Эта паранойя вдруг воодушевила Наоми, скорее ободрила, чем обидела, вернула ей уверенность. Видимо, доктору Чинь было что скрывать или, по крайней мере, о чем умалчивать.

— А вы думали, это микрофон?
 Доктор Чинь бросила значок обратно на бювар и тут же забыла о его существовании.
— Со здоровьем у Селестины Аростеги было все в порядке. Обычные жалобы для женщины ее возраста, не более. Я была ее личным терапевтом. Направляла к специалистам в случае необходимости. Если бы она болела раком или чем-нибудь в этом роде, я бы знала.

Наоми отчаянно хотелось достать из сумки блокнот на спирали в картонной обложке с коллажем из газетных страниц и надписью “Блокнот журналиста / Bloc de Journaliste” — разумеется, его подарил Натан, — однако она нутром чуяла, сколь хрупко достигнутое согласие, и не решалась.

— А какие жалобы вы называете нормальными для женщины ее возраста?

Доктор Чинь даже улыбнулась, но будто бы с некоторой горечью.

— Почитайте в интернете про климакс и все узнаете.

Климакс и преступление — два явления, которые Наоми никогда не связывала, даже умозрительно, вдругсналожились друг на друга, и где-то в глубине ее сознания мелькнула короткая вспышка. Наоми положила себе не забыть об этом маленьком озарении и на досуге углубиться в изучение сложных перипетий, связанных с менопаузой и прочими женскими делами, ранее вовсе ее не интересовавшими. Она установила в своей голове сигнальный флажок — он должен был выскакивать, как только речь зайдет о возрасте Селестины.

— А почему консьержка считает, что у Селестины была опухоль мозга? С чего бы обычной женщине выдумывать такое?

—  Вы знакомы с этой Третьяковой? 


 —  Видела интервью с ней.


— Ах да. — Доктор Чинь встала,отряхнула халат миниатюрными ручками, будто мадам Третьякова накрошила ей на подол— Эта обычная женщина, неосознанно, конечно с помощью интернета создала новый миф о мадам Аростеги. Что доставило мне и моим коллегам-врачам много неприятностей, знаете ли. — Доктор Чинь презрительно фыркнула. — Мадам Третьякова — особа недалекая и верит, что рак мозга бывает, если много думаешь или даже думаешь об определенных вещах. И я хочу, чтобы вы исправили эту ситуацию. Поэтому и согласилась с вами встретиться. — Окончив свою речь, вьетнамка-статуэтка снова села и застыла 
в прежней позе.

— Пресса уже обвинила нас в небрежном отношении к здоровью женщины, считавшейся на- циональным достоянием. Пишут об ошибочных диагнозах, халатности, о том, что на нас давили сверху, вы- нуждая закрывать глаза на ее смертельное заболевание, и так далее.

— А ничего этого не было?


— Нет.


— И Селестина не говорила мужу, что у нее рак мозга, и не просила ее убить?
 Доктор Чинь печально улыбнулась — вот наконец искренняя улыбка, подумала Наоми, — взгляд ее просветлел, даже ритм дыхания изменился, и в строгом, чопорном кабинете будто явилась вдруг Селестина Аростеги, живая.

— Селестина всегда говорила, что обречена, смертельно больна. Своим студентам, мне — всем говорила. Она не жаловалась, а скорее уверяла, понимаете? И всякий, кто читал ее труды, должен был понять, что она не физическое здоровье имела в виду.

Доктор Чинь опустила глаза и, разглядывая свои кукольные ручки, по-прежнему улыбалась, погруженная в сокровенные воспоминания об обреченной Селестине, настоящей женщине, а Наоми вдруг захотелось их уничтожить и даже наказать за них доктора Чинь. Но еще больше Наоми досадовала на себя — она не удосужилась ознакомиться с трудами Аростеги хо- тя бы в кратком изложении и не могла теперь обвинить доктора Чинь в том, что та пытается выкрутиться. Однако в арсенале Наоми было и другое оружие.

— Селестина просила кого-нибудь ее убить? 
Наоми вдруг вспомнила, что совсем недавно, беседуя с Натаном, который в очередной раз брюзжал насчет своего макрообъектива для портретной съемки — в данный момент объектив стоял на фотоаппарате Наоми, тот лежал в сумке, а сумка стояла у ее ног, — сказала: “Лучше убей меня сразу”. Однако вряд ли Селестина употребляла подобные выражения.

 —  Нет,конечно. 


—  Но кто-то это сделал. Кто, как вы думаете? 


—  Понятиянеимею.Унеебыломногодрузей. 


 —  Вы меня удивляете. Хотите сказать, ее убил друг? 


—  Она общалась с множеством людей. 


—  Разве не мог убить незнакомец? 


 —  Откудамнезнать? 


 —  Итак, вы ,личный врач Селестины, решили, что она 
говорит о смертельной болезни исключительно в философском смысле. То есть вы не отнеслись к ее словам серьезно? 
До этого, отвечая, доктор Чинь обращалась к своим рукам, но теперь взглянула на Наоми, будто пытаясь понять, в самом ли деле перед ней непроходимая дура, недоразвитая, как все американцы.


— Селестина говорила об экзистенциальной болезни, — принялась объяснять доктор, — о смертном приговоре, с которым живем мы все. Она увлекалась Шопенгауэром и впадала порой в своего рода фаталистический романтизм. Я предлагала ей перечитать Хайдеггера. Они, конечно, в некотором смысле по- хожи, поскольку оба немцы, но у Хайдеггера по крайней мере нет болезненной азиатской склонности предаваться вселенскому отчаянию.

При этих словах доктора Чинь резкий луч дневного света, словно небесное знамение, отскочил от зеркала в углу, упал на стол, маленькое серебряное распятие, висевшее на браслете на левом запястье доктора, блеснуло и ослепило Наоми. Юки Ошима тоже была христианкой, и эта аномалия почему-то разочаровывала Наоми. Синтоизм, конфуцианство, даосизм, буддизм, наконец, ведь гораздо интереснее. Какие браслеты они бы носили тогда?

— Но Селестина не могла уйти от политики — мужской прерогативы, ей не давали покоя нацистские организации, антисемитизм, — продолжила доктор Чинь. — Я считаю, что, увлекаясь политикой, философ перестает быть философом, — тут мы с Селестиной расходились. Она не понимала, как можно отделить одно от другого. Весьма характерная для французов точка зрения, что тут скажешь.

Наоми посмотрела в глаза доктору Чинь, улыбнулась в ответ на ее задумчивую улыбку, однако внутри стремительно разрасталась паника — удалось ли ее скрыть? — а все потому, что Наоми вздумала разговаривать с другим человеком живьем и теперь глубо- ко в этом раскаивалась. Сиди она перед своим ноутбу- ком, погуглила бы этих немцев, поняла, с чем их едят, но к жестким условиям устного общения она была не готова — даже не имела представления, как правиль- но произносить имена и уж тем более как достойно от- ветить доктору Чинь. Это вам не с Эрве болтать, пусть он и умен. Вот у Натана есть классическое образование, или как там оно называется. Натан книжки любит читать. Где-то он сейчас? Наоми изо всех сил старалась не ударить в грязь лицом. Похоже, единственный способ — затеять скандал.

— Делали ли Селестине вскрытие на предмет опухоли в мозгу?

— На основании диагноза, поставленного уборщицей? Сомневаюсь.

— Есть информация, что убийца или убийцы вскрыли отрезанную голову Селестины и вынули мозг, вы знаете об этом? Зачем, как вы думаете?

Доктор Чинь улыбалась по-прежнему, но уже со- всем другой улыбкой, сообщавшей примерно следующее: “Стоило тебе переступить порог, как я поняла, что ты мне враг, — и вот доказательство. Приятно видеть, что я не ошиблась”. Доктор Чинь встала и снова, особенно тщательно, отряхнула крошки с халата, на сей раз крошки были грязные, жирные и противные, а просыпала их сама Наоми. Маленькое серебряное распятие — не французские ли миссионеры-католики крестили Вьетнам? — дергалось на цепочке, как новоиспеченный висельник. Но Наоми уже не могла остановиться.

— Только между нами, доктор Чинь, Селестина просила вас убить ее и съесть? Ну вроде как священный акт милосердия между двумя женщинами?


Книга Дэвида Кроненберга «Употреблено» вышла в издательстве Corpus