Я вышел из театрального шатра, но ноги сами вели меня обратно. В этот момент рядом со столом, который использовали вместо кассы, я увидел Рыжеволосую Женщину.

Она сняла сценический костюм и была в юбке небесно-синего цвета.

Я опьянел настолько от первой любви, от того, что видел на сцене, и от ракы, что не чувствовал реальности происходящего, и мне в тот момент казалось, что я нахожусь в выдуманной мной фантазии.

— Тебе понравилась наша пьеса? — с улыбкой спросила Рыжеволосая Женщина.

— Очень понравилась, — ответил я, почувствовав прилив смелости.
 Даже теперь, много лет спустя, мне хочется ревниво спрятать ее имя от читателя. Но я должен честно рассказать историю. Мы представились, как герои американских фильмов.

— Джем.


— Гюльджихан.


— Ты очень хорошо играла, — сказал я. — Я внимательно на тебя смотрел.

Мне стоило немалых усилий называть ее на «ты», потому что она оказалась старше, чем выглядела издалека и чем я думал.

— Как идут дела с колодцем?

— Мне кажется, что вода не появится, — сказал я.

Мне хотелось сказать: «На самом деле я остаюсь в Онгерене только для того, чтобы видеть тебя», но такие слова могли показаться ей наглыми.

— Вчера у нас в театре был твой мастер, — сказала Рыжеволосая Женщина.

— Кто?!

— Махмуд-уста. Он уверен, что найдет воду. Ему тоже очень понравился театр и наше представление. Мы продали ему билет.

— По правде, Махмуд-уста ни разу в жизни не был в театре, — ревниво сказал я. — Однажды я рассказал ему драму Софокла о Эдипе, он на меня рассердился.

— Это правда, греческие пьесы в Турции не любят.

Неужели Рыжеволосая Женщина хотела, чтобы я ревновал ее к Махмуду-усте?

— Он сердился, потому что в той пьесе сын женится на матери.

— А вот вчера он не сердился, когда в конце спектакля отец убивает сына, — сказала Рыжеволосая Женщина. — Наоборот, ему понравились старинные истории и легенды.

Интересно, встречались ли они с Махмудом-устой после представления? Я никак не мог поверить, что Махмуд-уста, после того как я уснул, ходил вечером в Онгерен в театр, как солдат в увольнительную.

— Махмуд-уста на самом деле очень строгий, — сказал я. — Он только и думает о том, чтобы найти воду. Он и меня в театр не пускал. Если он узнает, что я сегодня вечером пришел сюда, то рассердится.

— Не волнуйся, я с ним поговорю, — сказала Рыжеволосая Женщина.

Я испытывал такую ревность, что некоторое время даже не мог говорить. Неужели Махмуд-уста и Рыжеволосая Женщина подружились?

— Твой мастер очень к тебе придирается? — спросила Рыжеволосая Женщина.

— На самом деле он относится ко мне как отец. Но он ожидает, что я буду выполнять каждый его приказ и во всем его слушаться.

— Слушайся его, конечно, — сказала Рыжеволосая Женщина, улыбнувшись. — Он же не насильно тебя держит в своих учениках... У твоей семьи совсем плохо с деньгами?

Неужели Махмуд-уста рассказывал Рыжеволосой Женщине, что я «маленький бей»? Неужели они разговаривали обо мне?

— Нас бросил отец, — признался я.

— Значит, тебя отец не воспитывал, — сказала Рыжеволосая Женщина. — Тогда найди себе другого отца. В этой стране у всех по нескольку отцов. Государство-отец, Аллах-отец, отец-командир, в мафии отец... Здесь никто без отца не живет.

Рыжеволосая Женщина казалась мне и красивой, и умной. Я сказал:

— Мой отец был марксистом, — (С чего я вдруг не сказал «он и сейчас марксист»?) — Его пытали на допросе. Когда я был маленьким, он много лет сидел в тюрьме.

— Как звали твоего отца?

— Акын Челик. Но наша аптека называлась не «Челик», а «Хайят».

Рыжеволосая Женщина погрузилась в раздумья. Она ушла в себя и долгое время молчала. Почему на нее так подействовало, что мой отец был марксистом? А возможно, я ошибался: она просто устала и задумалась. И я рассказал ей об отце, который дежурил в аптеке «Хайят», о том, как я носил ему в аптеку еду, и о рынке в Бешикташе. Она внимательно выслушала мой рассказ. Но мне почему-то неприятно было говорить об отце, так же как и о Махмуде-усте. Мы недолго помолчали.

— А мы с мужем живем здесь, — сказала она, показывая на дом, мимо которого я столько раз проходил и на окна которого столько раз смотрел.

Я расстроился и даже рассердился, словно меня обманули. Но, несмотря на опьянение, я был в состоянии представить, что женщина в ее возрасте, которая к тому же работает в бродячем политическом театре, переезжающем по всей Турции из города в город, конечно же, должна быть замужем. Почему я не подумал об этом раньше?

— На каком этаже ваша квартира?

— Наших окон с улицы не видно. Мы живем на первом этаже в квартире одного старого маоиста, который позвал нас в Онгерен. Родители Тургая живут наверху. Наши окна выходят в сад. Тургай сказал, что ты все время ходишь здесь и смотришь на окна.

Мне стало стыдно, что тайна моя оказалась известна. Но Рыжеволосая Женщина мило улыбалась. Ее полные красивые губы были очень притягательными.

— Спокойной ночи, — сказал я, — спектакль был очень хорошим.

— Нет, давай-ка пройдемся немного. Мне интересно послушать тебя.

Молодым читателям, которые сейчас, много лет спустя, читают эту историю, я должен сообщить следующее: в те годы, если привлекательная женщина в синей красивой юбке, тридцати с лишним лет, накрашенная (пусть даже и для театра), в пол-одиннадцатого вечера предлагала кавалеру: «Давай пройдемся», для большинства мужчин смысл ее слов был понятен. Конечно же, я к ним не относился. Я был просто лицеистом, который не мог скрыть свою наивную любовь. К тому же женщина была замужем. Правда, мы находились не в Анатолии — то есть в Азии, а в Румелии — то есть в Европе. Да еще и разговор наш зашел о социалистах, которые придерживались другой морали, совсем как мой отец.

Мы шли какое-то время, ни о чем не разговаривая. В небе над Онгереном не было звезд. На привокзальной площади кто-то оставил прислоненным к статуе Ататюрка свой велосипед.

— Он говорил с тобой о политике? — спросила Рыжеволосая Женщина.

— Кто?


— Отец.


— Нет.


— Разве друзья твоего отца не приходили к вам домой? — продолжала выпытывать она.

— Отца часто не бывало дома. Но и отец, и мать не хотели, чтобы я вмешивался в политику.


— Почему отец не привил тебе левые взгляды?


— Я хочу стать писателем.


— Напишешь и нам пьесу? — сказала она, загадочно улыбнувшись. — Я бы хотела, что-бы кто-то написал пьесу или книгу обо мне, чтобы в этой книге была вся моя жизнь.

— На самом деле я хочу стать драматургом, — сказал я. — Но сначала мне нужно прочитать много пьес. Первая классическая пьеса, которую я прочту, будет «Царь Эдип».

Привокзальная площадь поздним вечером казалась смутно знакомой, словно воспоминание. Ночная тьма скрывала бедность и неухоженность Онгерена, в свете бледно-рыжих уличных фонарей здание вокзала и площадь превратились в загадочную картину, которую можно было бы печатать на открытках. Военный джип, медленно круживший по площади, ярким светом фар осветил в сторонке стаю собак.

— Они ищут тех, кто устраивает беспорядки и нарушает закон, — сказала Рыжеволосая Женщина. — Почему-то здешние солдаты ведут себя очень неприлично.

— Вы играете для них что-нибудь особенное по пятницам и воскресеньям?

— Нам нужно зарабатывать деньги, — сказала она, глядя мне прямо в глаза. — Мы народный театр, а не государственный, от правительства деньги не получаем.

Внезапно она протянула руку и сняла соломинку, прицепившуюся к моему воротнику. Ни о чем больше не говоря, мы подошли к ее дому. Когда мы стояли под миндальными деревьями, черные глаза Рыжеволосой Женщины, казалось, изменили цвет и стали зелеными. Я не находил себе места.

— Муж говорил, что ты для своего возраста хорошо пьешь ракы, — сказала она. — А твой отец пил?

Я утвердительно кивнул. Мысли мои были заняты тем, когда и как мы оказались с ее мужем за одним столом. Я не мог этого вспомнить. Но спрашивать не хотелось. Сердце мое было разбито, и я хотел обо всем забыть. К тому же мне уже сейчас было по-детски больно при мысли о том, что, когда мы закончим колодец, я больше не смогу ее видеть.

Она вновь, в который раз, мягко и нежно улыбнулась мне. В тот момент меня посетило чувство раскаяния, которое я испытал, когда смотрел в театре на плачущих отца с сыном.

— Тургай сегодня уехал в Стамбул, — сказала она. — Если ты любишь ракы, как твой отец, я могу налить тебе стаканчик.

— Буду рад, — сказал я. — Заодно и с твоим мужем познакомлюсь.

— Тургай и есть мой муж, — сказала она. — На днях вы пили с ним.

Она недолго помолчала, чтобы я переварил услышанное.

— Тургай иногда стесняется, что женат на женщине старше себя на семь лет, и скрывает, что мы женаты, — рассказала она. — Не смотри, что он такой молодой, он очень умный и хороший муж.

— А я-то думаю, где же мы могли пить с твоим мужем.

— Дома есть полбутылки. Есть еще и коньяк местного производства, подарок нашего старинного друга-маоиста. Он скоро вернется, так что мы выпьем и уйдем. Ты же знаешь, мы последние дни здесь, скоро уедем. Я буду скучать по тебе, маленький бей.

— Я тоже буду скучать по тебе.

Вытащив ключи и открыв дверь она сказала:

— А для твоей ракы у меня есть лед и каленый горох.

— Каленый горох мне не нужен, — ответил я.

Зажигая свет в прихожей, женщина повернулась ко мне:

— Бояться нечего. Смотри, я тебе в матери гожусь.