Туалет в конце коридора

Квартира у Дайан странная, длинная и узкая. В тесной кухне вместо занавесок — кусок брезента. Там же стоят голубая щербатая ванная и раковина, плита и шкаф. Стены оклеены кусками разных обоев. В углу громко тарахтит малюсенький холодильник — его давно пора разморозить. Что хуже всего, ей приходится делить туалет в конце коридора еще с тремя другими жильцами. Ох. Бедная девочка, ей должно быть так там неудобно.

Когда визит родных в Нью-Йорк подошел к концу, я попрощалась с доктором Полом, сэкономив 150 долларов в неделю, и снова набрала свои 5 килограммов. А вдруг Майкл Батлер придет на мое выступление? Вдруг он заметит, что я опять поправилась? Вдруг меня уволят? Однажды вечером, уже уничтожив в ресторане несколько стейков, я случайно подслушала реплику моей коллеги Шелли Плимтон. Она рассказывала о какой-то знакомой девушке, которая специально вызывает у себя рвоту, чтобы сохранить фигуру. Отвратительно. Ужасно. Любопытно. Сейчас я уже не помню, как я в первый раз попробовала вызвать у себя рвоту. Помню, что периодически проделывала это, пытаясь оценить эффект. Скоро я перешла к трехразовому питанию — очень необычному трехразовому питанию. Завтрак занимал у меня один час, обед — два, а ужин — три. Целых шесть часов в день я занималась только тем, что поглощала пищу.

Каждый божий день я ходила в «Гроссингерс» на поздний завтрак. Там я съедала дюжину кукурузных маффинов, обмакивая их в кофе, три порции яичницы с беконом и порцию оладий. Все это я запивала четырьмя стаканами шоколадного молока. На обед я обычно заказывала три стейка с солоноватым жирком, запеченный картофель со сметаной и зеленым луком, шоколадный молочный коктейль, горячий яблочный пирог и две порции шоколадного мороженого с орешками. Ужин начинался с большой порции жареной курицы из фастфуда «Кентакки фрайд чикен», нескольких порций картошки-фри с сырным соусом и кетчупом и пары-тройки готовых комплексных ужинов из супермаркета. На десерт: миндаль в шоколадной глазури и литровая бутылка «Севен-Апа», полкило козинаков, «М&М’s», манговый сок, бисквитный торт и три пирога с бананово-кремовой начинкой. Я научилась вызывать рвоту так быстро, что все это не сказывалось на фигуре. Сперва я не замечала никаких отрицательных последствий — меня тошнило легко и быстро, и я полностью контролировала этот процесс.

С едой же всегда получалось одно и то же: первые два-три кусочка были самыми вкусными. Потом ощущения немного блекли, и их приходилось восстанавливать, заедая чем-нибудь другим. Если и это не помогало, я прибегала к старой-доброй классике — тостам с маслом и клубничным джемом. Когда мне надоедали тосты, я переключалась на что-нибудь другое, и делала так снова и снова. Чем больше я ела, тем меньше удовольствия мне это приносило. Но меня это не волновало — в конце концов, те первые кусочки того стоили.

В остальном моя жизнь тоже порядком усложнилась. Только представьте, каково было таскать бесконечные коричневые пакеты с едой по лестнице, сваливая их в комнатку на Восемьдесят второй улице. Представьте крошечный холодильник и желтые кухонные шкафчики, до отказа забитые выпечкой, консервами и прочей едой. Представьте туалет, над которым я билась в конвульсиях три раза в день — предварительно поставив рядом с собой пачку соды для чистки унитаза. Это было отвратительно. Отупляюще.

Спустя полгода, каждый день из которых я потребляла по двадцать тысяч калорий, у меня развилась гипогликемия — упал уровень сахара в крови. У меня началась изжога, проблемы с пищеварением, нарушился менструальный цикл, упало давление. Постоянно саднило горло. Я активно с этим боролась — бегала по врачам и аптекам, скупая слабительное. Мой стоматолог, доктор Стэнли Дарроу, за раз нашел у меня двадцать шесть дырок в зубах. На передние зубы пришлось ставить коронки. Еще больше боли, еще больше забот. Но больше всего я страдала из-за психологических проблем — я сторонилась людей, избегала общения. Боялась осуждения и стыдилась себя. Я тратила все свои силы на то, чтобы не обращать внимание на происходившее со мной. Я была очень занята.

Я познакомилась с Вуди Алленом осенью 1968 году в театре «Броадхерст», во время прослушивания на роль для спектакля «Сыграй еще раз, Сэм». Мы стали читать вместе реплики — было интересно и вовсе не страшно. В итоге я получила роль — или, как передразнивал меня потом Вуди, «создала образ Линды Кристи».

В «Сыграй еще раз, Сэм» Вуди продемонстрировал, насколько он талантлив. По сценарию мы с Тони Робертсом, игравшим Дика Кристи, брали Вуди, исполнявшего роль Алана Феликса, под свое крыло. Его недавно бросила жена, и мы убеждали его снова начать встречаться с девушками. Наши персонажи не знали, что Алан постоянно советуется с призраком Хамфри Богарта, который посещает его после неудачных свиданий с разными красотками. В итоге Алан и Линда — оба стеснительные и неуверенные в себе люди — влюбляются друг в друга.

Во время репетиций я влюбилась в Вуди — не только по сценарию, но и по-настоящему. Да и как я могла в него не влюбиться? Он был Вуди Алленом! Еще дома мы с семьей усаживались перед телевизором, чтобы посмотреть на его выступления у Джонни Карсона. Вуди, в его очках с толстыми стеклами и элегантных нарядах, был на пике моды. Но меня подкупила его манера вести себя — то, как он жестикулировал, как покашливал и скромно смотрел себе под ноги, выдавая шуточки вроде «На канун Нового года я остался один, так что вместо дам меня окружали даймы — целая ванна!» или «Для меня нет ничего важнее прекрасной женщины — ну, за исключением моей коллекции марок».

В жизни Вуди оказался еще привлекательнее — у него была отличная фигура и он всегда двигался с большой грацией.

Мы подружились. Я была благодарным слушателем, и всегда смеялась его шуткам. Мне кажется, ему это всегда нравилось, хоть он и говорил частенько, что я шуток не понимаю. Зато я понимала человеческие характеры, и его характер был для меня куда интереснее любых шуток. Скоро Вуди совсем ко мне привык — да и куда ему было деваться? Он всегда любил невротичных девиц.

Я постоянно пыталась убедить его, что я — нечто большее, чем просто забавная и смешная девчонка. Но многие наши беседы — даже те, что крутились вокруг меня самой, — производили на меня странное впечатление. Моя занятость частенько отодвигала на второй план влюбленность в Вуди. Например, он приглашал меня на трехчасовой спектакль «Горя и жалости» на пересечении Пятьдесят девятой и Третьей улицы. Но как я могла туда успеть? Мне ведь еще надо было обналичить зарплатный чек и сбегать в магазин на Восемьдесят шестой улице — ведь он закрывается в семь, а у меня дома уже кончаются карамельки «Крафт», запеченные бобы в банках и жевательные конфеты в форме сигар. Кроме того, Пятьдесят девятая улица — это так далеко! Если мы туда пойдем, то не сможем по пути заскочить в супермаркет «Гристидис». Ужасно, но факт остается фактом: моя булимия была для меня важнее любви к Вуди.

Если же смотреть со стороны, у нас все было прекрасно. Вуди потихоньку начинал видеть во мне не только боевую подругу. Мы постоянно поддерживали отношения, но особых обязательств друг другу не давали. Вуди уже тогда был самым дисциплинированным, организованным, целеустремленным и выносливым человеком из всех, кого я знала. Он каждый день играл на кларнете, выступал на сцене, читал Толстого и писал шутки для шоу в Лас-Вегасе или Рино — там в стилизованном под средневековый замок отеле «Каль-Нева» у него на разогреве выступал Фрэнк Синатра-младший. Вуди был всегда занят, так что особых требований ко мне он не предъявлял. Со временем я перевезла некоторые свои вещи в его пентхаус, но студию на Восемьдесят второй снимать не перестала. Скоро в нее пробрались грабители, и полицейские посоветовали мне поставить решетки на окна. Я пропустила это мимо ушей. Какая мне разница, ограбят эту квартиру или нет? Она была нужна мне лишь для одного — для ежедневной рутины и трехразового посещения туалета в конце коридора.