Всю свою жизнь я жила так, будто я молода, но сейчас я стала старой и поняла, что драгоценна не только молодость, но и кое-что еще.

Вивьен Вествуд

Объявление Доры Суайр о рождении дочери

«Первое, что действительно важно обо мне знать, — я родилась во время Второй мировой войны. Карточки. Все такое. Я бананов не пробовала до семи лет. Правда, когда попробовала, мне не понравилось. Был дефицит. Всем приходилось вязать. Можно даже найти тогдашние схемы вязания свадебных платьев. Все часами вязали. А еще мы искали ореховые скорлупки, раскрашивали их и делали из них небольшие веточки с цветами. Жили под девизом “Сделай сам”».

Вивьен теребит руками свою вязаную юбку, а затем берет со стола свою детскую фотографию.

«Я модельер, а еще я из тех, кого называют активистами. Мне кажется, с малых лет я была такой. Мне иногда неловко рассказывать о том, из-за чего может сложиться впечатление, будто я была особенной или какой-то пай-девочкой. Это не так. Мне просто не хотелось распространяться о том, что с самого детства я ощущала в себе бойцовский дух. Мне кажется, люди с малых лет ведут себя сообразно своей натуре. И это своего рода ключик к пониманию меня, в том числе и как борца за свободу. Нет, это не ключик, а важнейшая точка отсчета. Вот пример того, какой смешной и порывистой я была. Во время обеда в школе — ланча — мы все ждали, когда войдет наша классная дама и, как обычно, спросит: “Кто разговаривал? Встаньте”. А на этот раз пришла завуч, миссис Бус, и задала тот же вопрос, а я подумала: “Что будет, если я встану?” Дай-ка проверю. Я думала, меня похвалят за то, что я созналась, хотя на самом деле ела молча. Так что я встала и сказала: “Я”. Хотя это была не я. Встала только я одна, но мне не было страшно, так как миссис Бус меня любила, а мне казалось забавным мое фарисейство. Вот глупость! А еще я подумала, что все остальные тоже сознаются. Я правда так думала. Как в “Спартаке”: “Это был я, это был я”. Но больше никто не встал. Помню, миссис Бус и вправду меня похвалила за то, что я встала, — я знала, что похвалит. Но еще, помнится, подумала: ставишь себя под удар, а получается дурацкая шутка. Так вот я познала некую соразмерность мира. Меня правда нельзя было назвать равнодушной. Я осознавала свою необычность; я так чувствовала. Мне это чувство особости не в диковинку. И я с раннего детства чувствовала, что я человек действия — именно такой я себя ощущала. Вот так. То, что я ставлю себя под удар, — это инстинкт. Но это не альтруизм. Тогда я думала: “Что ж, больше я так не сделаю”. Но, конечно, делала».

Девочке на снимке, судя по всему, четыре-пять лет. Фотокарточка с загнувшимися от времени уголками — она такая давняя — черно-белая, но, несмотря на это, она приковывает к себе внимание. Девочка на фотографии — Вивьен. Она пытается улыбнуться, настороженно глядя в камеру, на ней новый, связанный матерью свитер с рисунком фэр-айл: в нем она в 1945 году пошла в школу.

Объявление Доры Суайр о рождении дочери
Вивьен Изабель Суайр в возрасте 4 лет и 9 месяцев

«Да, мне здесь четыре или пять».

Эту фотографию, лежавшую на закроечном столе в студии, из окон которой далеко внизу видны крыши домов лондонского района Баттерси, Вивьен без конца крутит, перебирая пальцами с широкими ногтями. Детских фото у нее мало, и не потому, что родители не хотели запечатлеть на память ранние годы жизни старшей дочери. Мало фотографий — просто показатель того, как развивалось фотографическое искусство в Великобритании в середине века. Семья из графства Дерби, из рабочей среды, как у Вивьен, фотографировалась только по праздникам, на свадьбах и крестинах — или же для газеты, если об этих людях вдруг сочиняли репортаж. К 21 году у Вивьен уже накопились фотографии, сделанные по всем перечисленным поводам. А эта — одна из первых фотографий, по которым сразу видно: это Вивьен.

Вивьен на фотографии четыре с хвостиком, а сейчас ей уже 72, как она с горечью призналась, — но она нисколько не изменилась. Такая же недоверчивая, насмешливая. Застенчивая, но упрямая — такова маленькая Вивьен, хотя, мне кажется, многие четырех-пятилетние дети именно так себя и ведут, вступая в мир. Полагаю, она такая на этой фотографии, потому что испытывает смешанные эмоции: она волнуется перед началом новой главы жизни и ей неуютно в новой одежде.

«Терпеть не могла, когда надо мной смеялись или когда могли подумать, что я глупая или еще маленькая. Поэтому я решила никогда не улыбаться на камеру. Ну хотя бы постараться. Мне необходимо было, чтобы меня принимали всерьез!

Из той поры мне больше всего запомнилось короткое платье, которое также сшила мне для школы мама. Думаю, оно мне правда шло, хотя в детстве оно, кажется, мне не нравилось, как и этот джемпер. Оно, то платье, было коричневым с маленьким воротничком в бирюзово-белую полоску. Простое, из коричневой шерсти, наподобие платьиц девочек из сиротских приютов. И на самом деле оно наверняка мне шло, но мне оно не нравилось. Мне всегда хотелось чудесное, красивое платье, как у принцессы, но у меня такого не было — как у маленькой принцессы Елизаветы или принцессы Маргарет Роуз. А это платье казалось мне ужасным, как у сиротки Энни, хотя на фотографии видно, что на самом деле оно было очень симпатичное и хорошо сшито. Моя мама серьезно относилась к одежде и к тому, что мне носить. Она сама нам все шила. Нам повезло, потому что она работала на ткацкой фабрике. Она портила здоровье, работая ради нас сверхурочно, чтобы у нас были хоть какие-то вещички, какая-то одежда. Впрочем, воспоминание о платье связано не с мамой, а с кое-чем другим. Я носила его, когда пошла в школу. Однажды я совершила ужаснейший поступок — этот день врезался в мою память. Прошло всего несколько дней с начала занятий, и я бежала из школы домой по холмистой пустоши — а мы жили в сельской местности, за деревней, у главной дороги, соединяющей две деревни. Я бежала обедать. До дома было, пожалуй, не больше двух третей мили, но и мне тогда было всего четыре года. Наши дома стояли между холмами, и по обе стороны дороги были очень крутые склоны, на вершине которых простирались поля. Я просто поднималась по склону и шла по бровке. В то время года было много малины. Вдоль края шел невысокий заборчик из деревянных колышков, за которые нужно было крепко держаться. Один мальчик — я помню, как его зовут, но не скажу, хотя ладно, скажу: Барри Свиндл — приходил к своей бабушке, которая жила рядом с нами и за ним иногда приглядывала. Я его почему-то боялась, очень боялась, поэтому и старалась залезть повыше, на склон. В тот день он был вместе с Брайаном Марсденом. Полагаю, сейчас они оба очень приятные мужчины. Так вот, склон был скользкий и влажный от глины, а он стоял, преградив мне дорогу, на узкой тропинке со своей палкой, и нам было не разойтись, так что мне пришлось спускаться вниз по всей этой глине и грязи, чтобы его обойти, и ноги у меня скользили и разъезжались. Но я знала, что он ударит меня палкой, если я пройду рядом, так что пришлось, испачкав платье, съехать вниз на другую тропинку. Я ободрала ноги, а в школу после обеденного перерыва опоздала. Так вот, когда меня спросили, почему я опоздала, я сказала, что тот мальчик столкнул меня в грязь, но это была совершеннейшая ложь. Не знаю, почему я соврала. Я про это еще никому не рассказывала. А мальчика вызвали в наш класс. Я себя ужасно чувствовала. Сейчас мне бы хотелось перед ними обоими извиниться. Видишь, у меня развито чувство стыда и вины. В конце концов я поняла, что, пожалуй, даже в некоторой степени восхищалась Барри Свиндлом и Брайаном Марсденом и любила их. Правда, взрослым дома я ни в чем не призналась. Сказала, что поскользнулась. Если бы я могла сегодня поговорить с той маленькой девочкой, маленькой Вивьен Суайр, я бы сказала ей: “Не бойся. Не надо. Если ты скажешь правду — настоящую, взрослую правду, — люди не будут злиться. По крайней мере, впоследствии”. И я вот как считаю: всегда слушайте детей. Вот поэтому я и помню то платье».

Из синего файла с бумагами и записочками Вивьен достает маленькую заметку, написанную от руки на мягкой пожелтевшей бумаге военных лет, которую ее мать Дора отправляла в местную газету. Разборчивый уверенный почерк с завитушками, как и у Вивьен. Читаю:

Суайр.

8 апреля 1941 года в Партингтонском родильном доме в Глоссопе Гордону и Доре Бог принес ценнейший дар — дочь. Вивьен Изабель.

Первая внучка мистера и миссис Э. Болл.

Объявление Доры Суайр о рождении дочери
Объявление Доры Суайр о рождении дочери

«Моя мама очень мной гордилась. Она гордилась мной, когда я была маленькой, и, я знаю, она потом тоже гордилась мной — той, кем я стала. Помню, она говорила, что я уже в полтора года наизусть читала стихи. Наверно, она имела в виду детские стишки-потешки. Мама рассказывала, что, когда мне был год и два месяца, к нам пришел почтальон, и я поздоровалась: “Доброе утро, мистер Винейблс”, а он ответил: “Господи боже, миссис Суайр, ваша девочка болтает лучше нас с вами!” У меня всегда был акцент. Помню, когда мама попала в больницу, уже незадолго до смерти, и я приходила навещать ее, она всегда звала медсестер и спрашивала: “Вы знаете, кто эта молодая девушка? Вот это, юные леди, Вивьен Вествуд, моя дочь, она модельер, ну, вы знаете”. Одно из последних воспоминаний, которое сохранилось у меня о маме, — когда мимо нее прошла медсестра, и мама узнала ее и помахала рукой. Она, моя мама, была очень общительной. Мой сын Бен был с ней, когда она уходила. И она ему сказала, довольно разборчиво сказала: “Я не хочу умирать”. Андреас — они друг друга обожали — плакал, он тоже был рядом до конца. А меня не было. Я была на акции протеста. “Кампания по ядерному разоружению”. Я договорилась, чтобы освободиться пораньше и увидеть мамулю, но они позвонили мне первые... никогда не знаешь, как быстро все случится. Мне ее не хватает. Вот так. Не хватает».

В студии в Баттерси, где мы разговариваем, до сих пор ощущается постоянное присутствие Доры, матери Вивьен. Я знаю ее, правда только по рассказам друзей, семьи и Вивьен, и восхищаюсь ею. Конечно, один из ключей к пониманию человека — понять его мать. Вот, например, бродит маленькая собачка Доры, Джеки, она уже совсем старая. Дора умерла в 2008 году, и с тех пор ее собака живет то у Вивьен, то у ее сына Бена. О Доре постоянно помнят еще и потому, что Вивьен, теперь тоже мать и бабушка, все больше на нее похожа: об этом мне сказали и сыновья Вивьен, Бен Вествуд и Джо Корр, и брат Вивьен Гордон Суайр. Похоже, Дора Суайр и Вивьен Вествуд обе дерзко отвергли конформизм и вошли в пожилой возраст, не злясь на свое угасание, а просто его не замечая.

«Моя мать Дора Болл родилась в деревне Тинтуисл в Дербишире. В семье было пятеро детей, она была второй по старшинству. Ее отец, мой дед, похоже, был несчастным и разочарованным мужчиной. Он ушел из школы в 14 лет и устроился прядильщиком на хлопковую фабрику. Дед был очень умен и дети его тоже, но он вел себя как тиран: однажды на глазах у мамы и Беатрис он в приступе ярости вышиб у кота мозги — у него был жуткий нрав. Несмотря на все его недостатки, мой дед был грамотным человеком и всегда много читал. В 1928 году Дора ушла из школы и в итоге устроилась на фабрику ткачихой. Может, из-за этого Доре всегда хотелось для своих детей самого лучшего — чтобы они добились всего, получив образование.

Объявление Доры Суайр о рождении дочери
Дора и Гордон Суайр с Ольгой и Вивьен на руках. Сентябрь 1944

Моя мама Дора и папа Гордон были очень счастливы вместе всю свою жизнь. По крайней мере, нам, детям, так казалось. Он был такой же сильной личностью, как моя мать, а еще он был очень амбициозным и предприимчивым. Помню, он хотел переехать в Канаду или Австралию. А мама настояла, чтобы они остались жить рядом с ее матерью. Я так гордилась своим отцом, он был очень красивым мужчиной. Родители познакомились на танцах, и умер мой отец, когда ему было чуть за 70, тоже на танцах. Потом мама говорила, что, если бы они не станцевали тогда шотландский “гей-гордонс”, он до сих пор был бы с нами. У меня было просто великолепное детство. Идиллическое. Я родилась в сельской местности, родители у меня были чудесные, они все для нас делали, для меня, для Ольги и Гордона. А еще мой отец много интересного знал о природе. И был неплохим спортсменом и отличным танцором, очень общительным человеком, пользовавшимся большой популярностью. Самый лучший отец в мире! Родители подарили нам волшебное детство. Мы жили в Миллбруке у дороги, в полумиле от Холлингворта и в миле от Тинтуисла, в одном из каменных коттеджей. У нас были родственники в обеих деревнях, совсем неподалеку, и они часто заходили к нам в гости, и каждый раз мы ощущали это как особое событие, оттого что наш дом и семья, включая меня, должно быть, особенные, — по крайней мере, так мне казалось!

Вот такая семья. Мы на самом деле проводили много времени в деревне, навещали друг друга, вместе гуляли, ходили в Тинтуисл и Холлингворт и обратно. Очень приятно отправиться на прогулку и по дороге зайти к родственникам, выпить с ними чаю. Чаще всего мы навещали тетю Этель — она была состоятельнее других, — а потом шли домой. Наши выходные так и проходили. Я очень любила своих тетушек и дядюшек. Одно из моих первых воспоминаний: я слушаю их разговоры, впитывая все, потрясенная тем, как они по-родственному похожи и насколько они при этом разные. Тетушку Беатрис ругали больше всего, потому что она ко всем придиралась и отличалась упрямством. Но у нее было доброе сердце, и я любила ее, как и остальных, и восхищалась ими. Для них я была и навсегда осталась “их Вивьен”.

Почти всю стену нашей крошечной гостиной занимала угольная печь, переделанная из почерневшей металлической кухонной плиты. К ней обычно придвигали небольшой диванчик и стулья, и моя мама часами пела для нас, она очень любила петь, любила романтическую поэзию — Вордсворта и Вальтера Скотта. По вечерам она читала нам сказки братьев Гримм. Мы были окружены любовью. О войне я знала мало, разве что о карточной системе. Для меня это означало, что существовали вещи и сокровища, которых быть у нас не могло, я о них только знала. Например, не было бумажных украшений на Рождество, и нам приходилось украшать елку хромированными крышечками от банок с солью и перцем. Самым дорогим моим сокровищем был спичечный коробок, в котором лежали осколочки стекла: это чем-то напоминало пудреницу моей подруги, украшенную искусственными драгоценными камушками и жемчужинками. А еще я мечтала о павлиньем пере, правда, оно казалось такой экзотикой, что я даже не смела надеяться его получить.

Непременными блюдами на праздниках были желе и бланманже, и у меня эти холодные десерты и сотни кусочков из них, украшающих пирог, почему-то ассоциируются с детским счастьем. А еще с ним ассоциируются стены гостиной, окрашенные клеевой краской, которую мой отец сделал похожей на обои, нанеся зеленую краску при помощи скомканного кусочка ткани. Мама каждый год непременно устраивала праздник в честь дня рождения каждого из детей — начиная с года, — и мы всегда летом отдыхали на море. Помню, когда нам в школе задали написать сочинение «Моя автобиография», мама настояла, чтобы это было упомянуто прямо во вступлении!

Мне нравился наш дом в Миллбрук-Коттеджес — нравились сами камни. Все было из камня. Стены были толщиной аж в 18 дюймов, и я могла играть в оконной нише. И я любила понарошку опрокидываться — делать на стене стойку на руках и переваливаться на другую сторону. Пол, на котором мы играли в стеклянные шарики, был украшен каменными флагами; у нас была каменная кладовая, каменная раковина и каменный бак для белья с цинковой полусферой внутри. Когда мои родители вставали по утрам, я забиралась в их кровать и долго читала до тех пор, пока мама не звала меня, попросив Ольгу не таскать мне больше еду и питье. Тогда я перемещалась на диванчик в гостиной, а мама говорила мне: “Убери с дороги ноги” — и подметала. Она очень гордилась нашим домом. А пока я читала, она говорила: “Вот она, наша Вивьен, в своей стихии”. А Ольге она говорила: “Можно ее там и оставить, нашу Вивьен, в ее стихии”. И мама была права, так и было.

Мама всегда это говорила, правда, без одобрения. Но я до сих пор употребляю ее выражение, когда лежу в кровати, не тороплюсь по делам и могу почитать. Чтение для меня — великая роскошь, и всегда ею было. В итоге маме удавалось выдворить меня из дома, чему я всегда радовалась. Я весь день проводила на улице. Разбивала маленькие садики — миниатюрные сады из мха для лесных фей. Я не любила зубрить, зато обожала прыгать через веревочку. Это великолепное занятие. Особенно если прыгать через две веревки сразу. Лучше не придумаешь».

Брат Вивьен, Гордон, который младше ее на пять лет, соглашается: «Нам давали очень много свободы. Никто никогда не говорил нам, к которому часу мы должны быть дома. Мы сами возвращались домой, когда темнело, наигравшись в полях с друзьями. Мама считала так: нужно побольше свежего воздуха и фруктов и поменьше книг. Мама думала, что Вивьен слишком много читает и это плохо на ней сказывается. Так что, когда Вивьен было восемь или девять лет, она заставила ее выбросить все библиотечные карточки. Мама даже заплатила Вивьен за это: дала целых пять шиллингов, а это было ровно в пять раз больше, чем мы получали в неделю на карманные расходы. И вот какая у нас Вивьен: она взяла деньги — сумма была немаленькая! — и продолжила брать книги в библиотеке, одалживая карточки у друзей!»

Зря Дора так переживала. Вивьен с удовольствием проводила время в «своей стихии», зарывшись в книги — от Энид Блайтон до Диккенса и Вальтера Скотта, — но и к природе Дербишира относилась с любовью.

«Миллбрук-Коттеджес располагались у старого карьера. С раннего детства мама, подсадив меня, помогала перелезть через стенку позади дома, чтобы я могла поиграть в зеленой долине, где цвели голубые пролески. Я подросла, и меня стали отпускать гулять по окрестностям. Вокруг было очень красиво и уютно, пока ты не доходил до пустоши. Она была безлюдной и немного пугала. Правда, я отлично чувствовала себя без компании, и мне всегда нужно было место, чтобы побыть одной. Только когда я одна, я могу подумать. Я лазила по деревьям и прыгала через ручьи. Была сорвиголовой. Правда, когда моя подруга Норма Итчеллс спросила меня, хотела ли бы я быть мальчиком, я оторопела. Мне никогда и в голову не приходило, что может быть что-то лучше, нежели быть девочкой. Никогда не хотела ни быть мальчиком, ни чтобы мне разрешалось то, что можно им. Я родилась девочкой, и мне нравилось быть собой. Я хотела стать героем и не видела ни одной причины, почему героем не может быть девочка».

Объявление Доры Суайр о рождении дочери

«Вивьен Вествуд», издательство «Азбука-Аттикус», 2015 год.