Дважды в год, в январе и июне, во Флоренцию съезжаются дизайнеры, байеры и редакторы моды. Не по долгу службы — за вдохновением. Когда Недели моды окончательно увязли в коммерции, именно здесь, на выставках Pitti Immagine, можно увидеть сразу все самое передовое и важное, что есть в индустрии. Здесь гремят новые имена, идут показы на манер перформансов и рождаются тренды на пару сезонов вперед. По заданию Interview Александр Зубрилин отправился прямиком к директору по коммуникациям и специальным проектам Лапо Чанки выяснять, чего ему стоила такая революция.

ЗУБРИЛИН: Вы изучали политику и политэкономию, освещали новости экономики в Il Sole 24 Ore, Il Mondo и флорентийском издании La Repubblica, а потом — раз! — и пришли в Pitti. Как так получилось?

ЧАНКИ: Это было в 1989 году. В то время как раз менялась система управления Pitti Immagine. Рафаэлло Наполеоне стал генеральным директором, и ему понадобился кто-то вроде личного помощника. Нужно было сотрудничать с прессой, писать статьи и проводить исследования. Я ничего не знал о моде, но сразу понял, что это мой шанс. Как минимум, там обещали хорошую зарплату. На университетскую стипендию особо не проживешь.

ЗУБРИЛИН: Теперь-то вы в моде как рыба в воде.

ЧАНКИ: И благодарен жизни за эту работу, она веселая, интересная и в то же время постоянно бросает тебе вызов. Когда через несколько лет президент компании Марко Риветти и Рафаэлло Наполеоне назначали меня директором по коммуникациям и организации мероприятий, это вообще стало для меня сюрпризом, скрывать не буду.

ЗУБРИЛИН: За что взялись в первую очередь?

ЧАНКИ: В то время мы все чувствовали необходимость переосмыслить архаичную торговую выставку, сделать ее современной, модной. Мы заимствовали методы из других сфер — искусства, развлечений, спорта. Но мы вовсе не революционеры. Мы просто пытались воплощать в жизнь национальный проект неформальным путем.

ЗУБРИЛИН: Что стало поворотным моментом?

ЧАНКИ: Я думаю, создание Pitti Discovery Program в 1998 году. Тогда мы начали делать проекты в сфере современного искусства, чтобы изменить имидж Pitti. Причем не во время больших ярмарок, а в «свободные» месяцы. Я связался с Франческо Бонами — это один из самых авторитетных кураторов в мире. Он работал консультантом в Галерее Гагосяна, был куратором биеннале Manifesta и биеннале Whitney в Нью-Йорке. Вместе мы придумали, как соединить Pitti Immagine с миром моды через искусство.

ЗУБРИЛИН: И как же?

ЧАНКИ: По нашей просьбе архитектор Клаудио Сильвестрин превратил маленькую комнатку у входа в дирекцию Pitti в арт-пространство, и мы начали устраивать там выставки: Дага Эйткена, Пипилотти Рист, Юргена Теллера, Шэрон Локхарт. Все они были молоды, но уже известны. Вскоре мы делали такие проекты по всей Флоренции. Выгоды от этих мероприятий не было, но они сформировали новый образ Pitti. У нас появилась база для следующих шагов. Cтали приглашать модных дизайнеров. Как и художники, они были молоды, но знамениты — Вероник Бранкино, Раф Симонс, Эди Слиман. Мы делали большие модные выставки в Stazione Leopolda — Uniforme в 2001-м, The Fourth Sex: Adolescent Extremes в 2003-м, не говоря о Human Game. Winners and Losers в 2006-м, которую курировали Франческо Бонами, Стефано Тонки и Мария Луиза Фриза. Мы объединяли дизайнеров и кураторов, новые бренды с известными. Это сработало.

ЗУБРИЛИН: И теперь люди приезжают сюда не только ради моды.

ЧАНКИ: Этого я и добивался. Со временем и сами выставки Pitti Uomo стали меняться. Над ними работал мой коллега Агостино Полетто, он придумал проводить их в крепости Fortezza da Basso. Как и я, он мечтал превратить торговые выставки классической мужской одежды в театральные представления. Год от года появлялись нововведения, специальные секции, мероприятия. Теперь мы очень быстро реагируем на происходящее в мире моды.

Я ничего не знал о моде, но сразу понял, что это мой шанс. Да и на cтипендию особо не проживешь.

ЗУБРИЛИН: Каждый сезон вы находите удивительный баланс между очень разными дизайнерами — специальными гостями Pitti. Скажем, в июне это были Гоша Рубчинский, Фаусто Пульизи и Раф Симонс. Как вам это удается?

ЧАНКИ: Мы хотим показать многогранность современной моды. Цель Pitti — увеличить спрос на дизайнеров, открыть им новые двери. А также уловить тенденцию, которая месяцев через пять станет трендом. Конечно, мне проще, чем коллегам из коммерческого отдела: им-то надо формировать секции, отбирать для каждой по два-три десятка брендов. Иногда они черпают вдохновение из моих идей. Пару лет назад я пригласил Hood by Air с их представлением о роскошной городской одежде, и почти в то же время коммерческий отдел запустил созвучный проект под названием Open.

ЗУБРИЛИН: Чем вам удается привлекать дизайнеров? Уверен, это не всегда просто.

ЧАНКИ: Я обещаю им абсолютную свободу. Чаще всего они не ожидают такого отношения. Кстати, я сделал интересное открытие: чем ближе дизайнеры к андеграунду, тем сильнее рвутся в места классического искусства. Когда я предлагаю им постиндустриальные площадки, то слышу: «Нет, спасибо, мы хотим музей или палаццо». Так было с Proenza Schouler и Undercover. Последний — один из моих любимых проектов.

ЗУБРИЛИН: А еще какие?

ЧАНКИ: Проект Эди Слимана на площадке Stazione Leopolda в 2002 году; проект, посвященный десятой годовщине бренда Рафа Симонса в 2005 году, в который входили шоу, видеоинсталляция и книга. Выставка Рика Оуэнса в 2006 году была фантастическая.

ЗУБРИЛИН: С кем было труднее всего? Не с Симонсом случайно?

ЧАНКИ: С Рафом действительно тяжело работать, он очень требовательный, в том числе к себе. Дотошен к деталям, никогда не пойдет на уступки. С ним трудно, но в результате рождаются потрясающие проекты. В работе с такими дизайнерами нужно помнить, что все будет меняться до последней минуты.

ЗУБРИЛИН: А какой проект запомнился как самый всеселый?

ЧАНКИ: Проект Рика Оуэнса. Он разбил его на три части и представил все на площадке Stazione Leopolda. В павильоне, который когда-то был складом, прошел показ. Выставка 30 культовых образов расположилась в нишах в стене. А на площадке Alcatraz Рик повесил восковую статую, изображающую его самого, мочащегося.

ЗУБРИЛИН: И вы позволили ему это сделать?

ЧАНКИ: Конечно. Это было самовыражением его артистического эго. Никакого нарциссизма. Очень забавно и смешно.

ЗУБРИЛИН: Самая необычная площадка, о которой вас попросил дизайнер?

ЧАНКИ: Том Браун сделал инсталляцию в школе по подготовке военно-воздушных сил. В главном зале реконструировали офис open space в стиле американских 1950-х: столы в пять рядов, печатные машинки, вешалки. 50 моделей сидели и молча печатали, иногда кто-то из них вставал и относил боссу яблоко или бумаги. Со звонком, как в школе, все встали с мест и выстроились в линию. Это было похоже на перформансы Гилберта и Джорджа (британские художники-авангардисты. — Прим. Interview). Только добавьте юмор, присущий Тому.

ЗУБРИЛИН: В этом году вы предоставили Фаусто Пульизи заключенных в качестве моделей.

ЧАНКИ: Для запуска мужской коллекции ему нужны были люди, чьи лица и тела — отражение тяжелой жизни. И Фаусто спросил, можем ли мы найти заключенных, причем молодых.

ЗУБРИЛИН: Как вы их достали?

ЧАНКИ: Связались с одной из тюрем во Флоренции, и нам разрешили нанять заключенных. Кастинг проходил прямо в тюрьме.

ЗУБРИЛИН: Вы покрываете расходы на проведение мероприятий?

ЧАНКИ: Когда речь идет о небольших брендах — да, берем все на себя. С крупными марками делим бюджет, стоимость их проектов может достигать миллиона евро.

Я обещаю дизайнерам абсолютную свободу. Чаще всего они не ожидают такого отношения.

ЗУБРИЛИН: Какой был самым дорогим?

ЧАНКИ: Самые дорогие проекты пришлись на 1990-е. В 1996 году Джорджо Армани с Бобом Уилсоном делали огромную инсталляцию и представление на площадке Stazione Leopolda. Год спустя Джанни Версаче вместе с Морисом Бежаром устроили балетный перформанс и показ в садах Боболи.

ЗУБРИЛИН: В 90-е мыслили масштабнее?

ЧАНКИ: Возможно. Хотя большие бренды, как Chanel или Dior, и сегодня устраивают грандиозные шоу. Но мы объясняем дизайнерам, что одной сильной идеи и хорошей локации для проекта достаточно. К счастью, Флоренция полна мест с историей.

ЗУБРИЛИН: Как вам работалось с Гошей Рубчинским? Он ведь стал первым российским дизайнером среди специальных гостей Pitti?

ЧАНКИ: Лет десять делали шоу для Дениса Симачева в Stazione Leopolda, но не в рамках специальной программы. А в 1988 году здесь же проходил показ Славы Зайцева. Но Гоша — первый российский дизайнер, который стал специальным гостем Pitti. Он и его команда большие профессионалы.

ЗУБРИЛИН: Расскажите подробнее, пожалуйста.

ЧАНКИ: Гоша приехал во Флоренцию со своей командой из Comme des Garçons еще в январе. Мы поговорили, узнали, что его вдохновляет итальянская литература, архитектура, кино — например, Пьер Паоло Пазолини. А еще атмосфера 1930-х годов в Москве и в Италии, заряженная ощущением молодости. Потрясающе, как ему удалось вернуть к жизни старые итальянские спортивные бренды: Kappa, Sergio Tacchini и Fila. Заброшенная табачная фабрика стала идеальной площадкой для показа.

ЗУБРИЛИН: А что вы думаете по поводу фильма «День моей смерти», ставшего частью проекта?

ЧАНКИ: Фильм прекрасно дополнил коллекцию, позволил прочувствовать всю глубину истории. Мне понравились его цвета и ритм, он похож на настоящее кино. А вы что думаете?

ЗУБРИЛИН: У меня осталось странное впечатление, потому что фильм сняла Рената Литвинова, чья эстетика очень далека от Гошиной. Гоша может быть нужен Ренате, но зачем ему она?

ЧАНКИ: Гоша сильнее, правда, но ему рано оставаться одному. Вероятно, именно слабость Ренаты была нужна Гоше, потому что сотрудничество с художником или фотографом, обладающим такой же силой, как он сам, было бы риском. А теперь он сможет сотрудничать с разными представителями искусства. Я понимаю подобный процесс, уже видел его прежде.

ЗУБРИЛИН: Чего нам ждать от будущих выставок Pitti?

ЧАНКИ: Откровенно говоря, я волнуюсь за будущее. Ожидания от наших проектов сильно возросли, невозможно каждый раз прыгать выше головы. В наши дни ты не успеваешь аккумулировать. Да и дизайнеры с опытом и идеями когда-нибудь закончатся. К тому же сейчас у людей короткая память.

ЗУБРИЛИН: Вам грустно, когда выставка заканчивается?

ЧАНКИ: Нет, мне не грустно. Я чувствую себя совершенно опустошенным. Но это чувство длится всего двадцать четыре часа. Потом я испытываю счастье, что все закончилось, потому что это очень стрессовая работа. Я думаю, глубокий смысл заключается в том, что каждый раз то, что мы делаем, исчезает. Да, мы сохраняем воспоминания о мероприятиях в фотографиях, видео, но в конечном счете это непрекращающееся столкновение одного события со следующим. Такова природа Pitti.

ФОТО: ENRICO LABRIOLA; АРХИВ PITTI IMMAGINE.