Привет. Расскажи, что впервые вызвало в тебе интерес к миру моды, и как ты попала в Farfetch.

Я не помню, было ли это в детстве, но, по-моему, любовь к моде всегда была со мной. Недавно я столкнулась с одноклассницей и она спросила меня, чем я занимаюсь, а узнав, протянула: «Ааа, ну так я всегда знала, что ты будешь байером». Скорее всего эта любовь пришла ко мне через маму или бабушку. Я отправилась получать высшее образование в сфере пиара, и пока я училась, почему-то работала только в компаниях из индустрии моды, а как доучилась — попала в PR-агентство, которое, как ни странно, в конце концов занималось запуском Net-a-Porter — места, в котором я долго проработала. Но я покинула пиар, мне казалось, что этого недостаточно. Тут мне повезло: я встретилась с четой Берштейн (основатели дома Browns. — прим. Interview) и начала на них работать. Это был еще один полный круг в моей жизни — теперь мы в Farfetch купили дом Browns и работаем с ними напрямую. Таких циклов моей жизни оказалось немало. Помимо Browns мне удалось поработать на Saks Fifth Avenue в их байерском офисе в Лондоне. Это была устаревающая должность, конец эпохи отдельных байерских филиалов. После этого я перешла в Net-a-Porter, чтобы участвовать в его запуске вместе с директором Стефани Фэйр. А после — перепрыгнула в Farfetch.

 То есть все пришло к тебе из детства?

Именно! Могу рассказать много постыдных историй о том, как моя мама не пускала меня после школы играть с подружками, боясь, что я запачкаю новое, чистое платье. (Cмеется.) Я до сих пор ей говорю: «Ты сама меня создала, теперь плати за всю ту одежду, без которой я не могу жить!»

 Работа байера — крайне стрессовая, и мир моды меняется в наше время очень быстро. Как ты выбираешь стратегию бренда, как научилась предсказывать будущее индустрии?

На самом деле это две работы: нужно одновременно понимать бизнес и клиента, а также обладать инстинктивным нюхом на то, что будет популярным. Для меня это был процесс обучения, который я начала именно у Берштейнов и их дочери Каролины. Она — настоящий визионер, и научила меня чувствовать бренд, понимать, кто за ним стоит и в чем страсть этих людей. Этот инстинкт становится частью тебя, но его нужно долго тренировать. Остальная работа — это чистый бизнес: нужно изучать, что ты продаешь и кому. Как в любом хорошем бизнесе, главное — понимать, кто твой клиент и чего он хочет. Ведь именно он диктует, что будет следующим большим хитом, что будет продаваться.

К тому времени, как у меня будут дети, мы вернемся к бумаге и карандашам.

 Одной из больших вех в твоей карьере был запуск Net-a-Sporter, спортивной части Net-a-Porter. Я слышал, ты сама поклонница спорта. Как родилась идея создать этот магазин?

Идея, на самом деле, родилась не у меня, а у Элисон Лонис (президент Net-a-Porter. — прим. Interview), которая съездила покататься на лыжах и внезапно обнаружила, что хорошей одежды для лыжного курорта у нее нет. Почему бы не начать продавать ее через Net-a-Porter? Это была заря возвращения спорта в моду — 2013 год. Мы подумали: ну клево, будем продавать лыжную одежду. И в этот момент я поняла, насколько мы попали в тренд: все эти новые спортивные бренды стали появляться внезапно, как грибы после дождя. Лагерфельд запустил моделей в трениках на подиум во время показа Chanel. Я даже не подозревала, что все пойдет настолько успешно. Я встречалась со все новыми и новыми людьми, которые были фанатами тенниса или гольфа и начинали делать одежду для себя — бренды вроде Monreal и L'Etoile Sport. Как будто во Вселенной все звезды выстроились специально для того, чтобы это получилось.

 Миры моды и техники постепенно соединяются. Дизайнеры придумывают новые, высокотехнологичные ткани и методы. Ты сама интересуешься спортивными технологиями?

Если честно, на рынке нет ничего, что заставило бы меня захотеть приобрести новый гаджет. Я не хочу носить Apple Watch, я ношу мои кристаллы: они лучше любых часов. Мне не нравится идея ношения технологии на теле. Это вторжение, а я стараюсь придерживаться холизма в отношении моего здоровья. То, что меня больше всего зацепило, настоящее соединение моды и функции — это новые технологичные чемоданы, называются Raden и Horizon. Я как байер всегда в дороге, постоянно меняю чемоданы. И никогда не могу рукой определить их вес — у меня ни разу не получалось. Поэтому клево, когда за тебя это может сделать мобильное приложение, которое еще и покажет, где твой багаж находится. Кто-то мне посоветовал недавно купить шубку со вшитыми тепловыми панелями. Никогда не стану, мне так страшно. Кто такое придумал — разогревать мех? Что эта шуба со мной сделает, если сломается?

 Может загореться в любую секунду.

Я прямо вижу, что так и может все кончиться: я навсегда стану той самой девушкой, которая в шубе сгорела.

 Прямо посреди Пятой авеню.

Точно! И вообще, я чувствую, что мы так одержимы этой идеей — быть всегда на связи... Я иду обратной дорогой. Я чувствую, что к тому времени, как у меня будут дети, мы вернемся к бумаге и карандашам.

На Луну на ракете не полечу: я там окончательно сойду с ума.

 Как раз хотел спросить — у нас в редакции завязалась дискуссия о том, что в 2017 году молодежь будет отходить от социальных сетей в пользу более простого, чистого метода общения. Как думаешь, мы направляемся именно к этому?

Уверена, правда я пока не знаю, как это будет выглядеть. К примеру, наша еда. В США пару лет назад произошел бум пищи «с фермы на стол» — какая ирония! Какое новшество — платить больше денег, только чтобы твоя еда была действительно с фермы, а не откуда-то еще. (Cмеется.) Я думаю, все будет вскоре именно таким. Меня, например, пугает, что повсеместно появились «заведения для разговоров», в которых запрещены мобильники. Представляете, вы платите за привилегию поговорить с кем-то лицом к лицу. При этом я заметила, что старшее поколение гораздо более заинтересовано в социальных сетях и технологиях, чем молодежь. Я не помню, в каком журнале я это увидела, но недавно рекламировали телефон, единственная функция которого — делать телефонные звонки. Мы живем в сюрреалистичном мире. Но технологии помогают нам во всем, не только в том, чтобы тешить свое самолюбие, — в медицине, передвижении, помогают нам помогать миру. Я думаю, мы будем двигаться больше к этому использованию технологий. Недавно пересматривала «Назад в Будущее» — ученые так поторопились, чтобы изобрести все, что есть в этом фильме. Все, что человек может себе вообразить, он сразу начинает желать, а рынок сразу старается ему это предоставить. Но на Луну на ракете я не полечу: я там окончательно с ума сойду.

 Ты упомянула, что ты поклонница холистики, комплексного и чистого подхода к своему телу, изоляции его от современного мира. Откуда это в тебе, как ты думаешь?

Мне никто никогда не задавал этот вопрос раньше! Я думаю, это во мне от моих бабушек — они обе были ужасно суеверными. Моя отцовская сторона вся из Греции. Я помню, как наблюдала за тем, как моя греческая бабушка вшивала хамсу — амулет в виде руки и глаза — в каждый свой бюстгальтер, от порчи. И все детство я была одержима этими амулетами, со мной всегда был талисман против сглаза. Бабушка умерла, когда я была очень маленькой, и таким образом она всегда была со мной. Моя бабушка с маминой стороны обожала медиумов, экстрасенсов и карты Таро. Сама я начала заниматься йогой с семнадцати лет, а позже стала дипломированным инструктором. Йога и буддизм стали частью моей жизни. При этом я правоверная иудейка, а это всегда включает понимание того, что ты — часть чего-то большего. Это ощущение со мной с детства. При этом кристаллы и все суеверия в моей религии запрещены, но я всегда верила в то, что нужно готовить свой личный рецепт, не существует одного единственного «верного пути». Вот несколько лет назад подсела на эти кристаллы, ношу их на руке не снимая, вкладываю их в свою одежду. И да, в бюстгальтер тоже — только сейчас я поняла, что так делала моя бабушка, а теперь это делаю я... Очередной замкнутый круг. У меня просто все решения зависят от ощущения, инстинкта — и в доверии к людям, и в работе. Возможно, поэтому я и стала байером: это работа для человека с инстинктом. Я думаю, если жить, понимая что ты — часть гораздо более крупного плана, жизнь становится гораздо проще.

 Последний вопрос. Как ты думаешь, такой подход, который ты практикуешь в жизни, можно использовать в индустрии моды? Мы сможем достичь более честного, справедливого и чистого будущего?

Я в это всецело верю. Нужно понимать, что индустрия — это люди. Большие компании, как бы против них не протестовали, не могут просто за одну ночь изменить свою политику: в них работают сотни, тысячи человек, которые при помощи этих корпораций зарабатывают на жизнь. Но новое поколение, маленькие бренды, уже начинают с нового подхода — они сразу смотрят на то, кого они нанимают и сколько платят этим людям, на свой процесс получения и обработки сырья, на сохранение исторических методов производства. Я уверена — всего этого можно достичь на глобальном уровне. Мы стали гораздо умнее и подкованнее. Это новое поколение получило такое образование, которого у нас с тобой не было. И если большие компании будут делать в своей структуре маленькие коррективы, то они приведут к огромным переменам. Ведь будущее — это то, что мы создаем сами.