Зрелищность — то, что отличает художников группы Recycle от большинства молодых русских авторов, традиционно выступающих в жанре «палочка—веревочка—концепция». Все дело в том, что Блохин и Кузнецов, с одной стороны, носители академического образования, а с другой — владеют технологией, попросту говоря, умеют все «делать руками». Алексей Шульгин из арт-объединения Electroboutique, также помешанного на любви к технике и гаджетам, выяснил, что стоит за яркой оболочкой Recycle и не едет ли у молодых краснодарцев крыша от собственного стремительного успеха.

 

Letter F
Житие. Гомер

 

ШУЛЬГИН: Вы живете в Краснодаре, при этом успешно функционируете в Москве. Как так?

КУЗНЕЦОВ: Производить что-либо в Москве просто невыгодно, не говоря уж о временных затратах: нужно приложить кучу усилий, чтобы элементарно купить запчасти. В Краснодаре мы можем арендовать большие площади и быстро достать все необходимое, ведь под боком порт Новороссийск, куда приходит большинство материалов.

ШУЛЬГИН: Но важна еще и вписываемость в контекст. Для этого приходится тусоваться, оказываться в нужное время в нужных местах. Не думаете?

БЛОХИН: Тут все просто: ты либо стоишь два часа в московской пробке, либо летишь эти два часа на самолете.

КУЗНЕЦОВ: В Москве мы бываем раз в месяц, и этого вполне достаточно, чтобы выполнить светские обязанности. А здесь потрясающий климат, близость к морю и к горам, экология хорошая опять же.

ШУЛЬГИН: По-моему, секрет вашей популярности в Москве кроется в том, что вы делаете технически уникальный продукт — вас просто некем заменить! Художников много, а идей нет, как нет владения технологией. Поэтому московские авторы норовят выехать на концептах. Но такие ребята взаимозаменяемы, и оттого социальная интеграция для них на первом месте. 

БЛОХИН: В нашем понимании идея и оболочка совершенно равнозначны. Если ты будешь криво забивать гвоздь, то должен это обосновать.

ШУЛЬГИН: Вернемся к Краснодару. Я заметил, что многие художники, которые сейчас известны и что-то сделали для отечественного искусства, приехали с юга России или Украины. Олег Кулик или Кошляков, Авдей Тер-Оганьян, вся эта ростовская школа… Вы вот из Краснодара — тоже недалеко.

БЛОХИН: Да мы будто все выросли в одном дворе! (Смеются.)



ШУЛЬГИН: Так я сам ребенком несколько лет провел в Краснодаре, у дедушки с бабушкой. Как раз в твоем, Андрей, дворе. Помню, например, что основным транспортом тогда был гужевой — по улицам все еще телеги с конями ездили.

БЛОХИН: Недавно-таки докатилась цивилизация: кое-где уже есть асфальт!

ШУЛЬГИН: Быстро как! Ну да это дело десятое. Но вот эта южная энергия постоянно дает о себе знать: южане более темпераментные, энергичные, пробивные, что ли. Климат, продукты, помидорки и кабачки…

КУЗНЕЦОВ: Огурчики! Солнце!

ШУЛЬГИН: Скажите, вы ведь получали художественное образование?

КУЗНЕЦОВ: Я учился в Ставрополе классической живописи. А потом мы с Андреем вместе учились графическому дизайну в местной Художественно-промышленной академии.

БЛОХИН: Тогда здесь была действительно классная академия. Вот мы и остались в Краснодаре: сняли студию, а на третьем курсе уже пошли крупные выставки.

КУЗНЕЦОВ: Очень много дал отец мой… У нас родители художники. 

ШУЛЬГИН: У обоих?

БЛОХИН: Да.

КУЗНЕЦОВ: У меня и дед был художником, такое вот продолжение династии. У нас выбор-то был, кхм…

БЛОХИН: Да не было никакого выбора. Мы с детства с родителями ездили по пленэрам, красками мазали, сколачивали фиговины. Друг с другом вообще знаемся с пяти лет.

КУЗНЕЦОВ: Но мы никогда не думали, что прям серьезно этим займемся…

ШУЛЬГИН: Искусством в смысле?

КУЗНЕЦОВ: Да. Нам всякие специалисты стали говорить: «Вы же делаете искусство». А мы такие: «Да ладно?! А мы думали, что чисто прикалываемся». Просто получали от этого удовольствие.

БЛОХИН: Еще в докризисные времена мы зарабатывали деньги графическим дизайном и интерьерами. Потом перекинулись на инсталляции.

ШУЛЬГИН: Вы продолжаете заниматься околохудожественной дизайнерской работой? Или можно сказать, что теперь вы профессиональные художники и живете от продажи своего искусства?

БЛОХИН: Скорее второе.

ШУЛЬГИН: Но в России же крах рынка искусства, как вам это удается?

КУЗНЕЦОВ: Наш личный рынок немного шире, мы и в Европе действуем.

БЛОХИН: Например, у нас много работ заказывает Dior.

ШУЛЬГИН: Погодите, Dior — это не пространство современного искусства.

КУЗНЕЦОВ: С чего это? Мы делаем для них настоящие арт-объекты, хоть и в виде сумки. К тому же, когда долго занимаешься одним направлением, глаз замыливается. А проекты вроде этого или, например, нашей первой линейки дизайнерских украшений позволяют отвлечься: получить новые навыки, отработать технические ходы.


ШУЛЬГИН: В культурной среде принято считать, что художник не должен вступать в прямые контакты с капиталистами, изначально маркируя произведения как товар. Он обязан делать чистое от коммерческой грязи искусство, иначе с ним что-то не так — нехороший художник, продажный. Как вы с этим живете?

КУЗНЕЦОВ: Просто прекрасно! То, что мы делаем с брендами, никогда не шло вразрез с нашими идеями. Взять, к примеру, историю с жевательной резинкой Wrigley’s. У нас в наработках было 15 абсолютно некоммерческих, но безумно затратных инсталляций. Ни одна галерея не бралась их воплощать. Когда появились Wrigley’s, мы просто предложили им готовый комплект работ — и они их утвердили. Не будешь же ты говорить, что мы продались жевательным резинкам — это попросту смешно! Была такая история с Маратом Гельманом — он пришел к нам на выставку и сказал: «В этом проекте вы делаете все то, за что я вас ругаю, но вот эти работы я возьму на следующую выставку». То есть нас ругают за то же, за что и хвалят. Парадокс.

ШУЛЬГИН: Помню, выставка называлась Five. И логотипы компании вы интегрировали прямо в тело произведений.

КУЗНЕЦОВ: Неправда! Рекламные баннеры просто стояли рядом.

ШУЛЬГИН: У меня с этим проблем нет: в одном из наших новых проектов имя марки инкорпорируется в название произведения. Получается такая игра со смыслами. Вообще искусство — это игровая площадка, исследовательская лаборатория для наработки каких-то идей, которые в дальнейшем используются для прогресса и развития капитализма.

КУЗНЕЦОВ: Бренд фирмы ничем не хуже, чем бренд галереи, висящий над любым выставочным боксом. 

ШУЛЬГИН: Да уж, мир искусства полон лицемерия. Вы сейчас очень востребованы, как же у вас остается время для этих самых исследований?

БЛОХИН: В силу профессии мы очень много путешествуем. Вот недавно вернулись из Камбоджи. Когда ты приезжаешь, например, в сумасшедшей красоты храм Ангкор-Ват, может, не сразу, но этот опыт обязательно тебе поможет. Выстрелит.

ШУЛЬГИН: Тут можно плавно перейти к теме, где же собственно ваши творческие корни. Вы знакомы с историей кинетического искусства? Кто на вас влиял?

КУЗНЕЦОВ: Мне кажется, что банальный быт кроет в себе куда больше истории, трагедии и вдохновения.

БЛОХИН: Невозможно назвать одного или двух художников, которые на нас повлияли. Мне нравятся и работы Аниша Капура, и его противоположности — Вика Мюниса. Но конкретного персонажа, который является для меня всем, нет. Иначе бы мы неминуемо стали совершать какие-то повторы. Чтобы этого не происходило, нужно все укладывать в голове кубиками, как конструктор лего.

КУЗНЕЦОВ: Меня так вообще больше всего вдохновляют строительные рынки разных стран. Ну и по музеям мы много ходим, ездим на ключевые биеннале. В той же Москве уйма интересных событий. Все время нужно куда-то бежать, и не остается времени на работу.



ШУЛЬГИН: Это да, в Москве трудно. Целое поколение людей, живших в 1990-е в Берлине, вообще ничего толком не сделали, только каждый вечер ходили на тусовки — настолько им было все интересно. Их талант так и остался потенциальным, никем они не стали. Слушайте, а сколько вам лет?

БЛОХИН: Мне 25, Егору 27.

ШУЛЬГИН: Вы такие молодые, а в вашей жизни уже такое огромное количество информации — путешествий, бесконечных проектов, успеха, коллабораций. Крыша-то не едет?

КУЗНЕЦОВ: Мы живем в провинциальном тихом городе. И это дает возможность ощущать себя не персонажами в искусстве, а просто Андреем и Егором.

БЛОХИН: Самое страшное в жизни — «чувство собственной важности». 

ШУЛЬГИН: Считаете, у вас его нет?

КУЗНЕЦОВ: Когда оно приходит, мы стараемся тут же от него избавиться.

ШУЛЬГИН: Иногда я слышу, что в ваших работах есть заметный перекос в сторону технотворчества — объекты яркие, но поверхностные. Что скажете?

БЛОХИН: Вот новой-то выставкой мы этим «критикам» все и докажем. Конечно, мы увлечены технологией, но она никогда не переходила дорогу содержанию.

КУЗНЕЦОВ: Никто не читает концепцию, написанную на трех листах. Работа должна говорить сама за себя. А яркий образ привлекает. К такой работе хочется подойти и проникнуть в мир ее образа. При отсутствии конфетной оболочки тебе не захочется узнать, что за ней.

БЛОХИН: Центральный герой нашего следующего проекта — Facebook. Точнее, то, что он гарантирует человеку жизнь после смерти внутри социальной сети. Это такая параллель религии. 

КУЗНЕЦОВ: Внутри же можно найти отсылки и к шумерским печатям, и к греческим рельефам. Зрителю будет над чем подумать.

ШУЛЬГИН: Шумерские печати, Facebook, жизнь после смерти — крутой замес получается. Прям жду не дождусь, когда мы встретимся на вернисаже! 


Выставка «Paradise Network» арт-группы Recycle в Московском Мультимедиа Арт Музее c 20 декабря по 20 января 2013 при поддержке Panasonic.